У Молнара для этого откроются широкие возможности.
Юрист помолчал, нервно ломая худые старческие пальцы. И в конце концов негромко спросил:
— Но ради чего все это? Ведь то ненужная, бессмысленная жестокость.
— Бессмысленная жестокость, — повторила Хель, и что-то неуловимо переменилось в женщине. Она задумчиво посмотрела в окошко, где уходящее солнце как раз показало желтый краешек, озарив напоследок тюремную камеру. Заключенные боялись вздохнуть. И Хель заговорила.
— Когда-нибудь вашу смерть опишут в хрониках и летописях. Когда-нибудь исследователи, историки, да и просто люди сломают множество копий, испишут множество бумаги, пытаясь понять мотив. Наверное, завтрашнюю казнь припишут бурной, жестокой и тиранической натуре императора Артиго. А может наоборот, этот… казус объяснят хладнокровной расчетливостью. Дальновидной политикой, которая сразу и всем дает понять, какова будет цена измены. И насколько неизбежным окажется возмездие.
Она вздохнула и, наконец, сменила позу, мягко перешагнула с ноги на ногу, поправила чуть сместившийся на бок плащ, провела кончиками пальцев по гладкой стали клевца.
— Но правда проста, и ее будем знать лишь мы с вами. Вы умрете… Не потому, что нарушили договор. Не потому, что изменили слову. Не потому, что вредили Артиго Готдуа. И даже не потому, что изувечили его приближенного. Все это можно было бы не простить, но… скажем так, забыть. Оставить в прошлом ради будущего. Ради выгоды и прибыли…
— Так сделайте это, — прошептал Шапюйи.
Короткая судорога исказила мрачное лицо Хель, будто расколола и на секунду превратила в дьявольскую маску. Оскал, преисполненный до краев бесконечной ненавистью.
— Нет. Вы умрете. Нет, даже не так. Вы сдохнете, — прошипела она сквозь зубы. — Потому что разрушили мою больницу, убили моих больных и моих лекарей. За это вам не будет ни прощения, ни легкой смерти.
— Но вы же так умны! Так расчетливы! — заломил руки Шапюйи. — Неужели месть ради мести так застила вам очи?!! Ты… вы убьете лучших, умнейших людей города из-за каких-то… нищих? Они же пыль человеческая, бесполезная дрянь и мусор! К тому же за страдания при жизни воздастся им в посмертии. А мы… мы…
Он, быть может впервые за долгую практику, не нашел, что еще сказать, и начал озираться, протягивая руки к сокамерникам, будто упрашивая их найти верные слова. Достучаться до безумной экзекуторши, указать ей на то, что нельзя, немыслимо измерять и тем более ставить вровень несоизмеримое. Теперь много рук тянулось к Хель, выражая самую искреннюю мольбу, можно сказать ее дистиллированную, предельную степень.
— Вот именно этого я ждала, — Хель качнула головой. — Страх за страх. Ужас за ужас. И смерть за смерть. Я увидела то, что хотела, и я довольна.
Руки молящих опускались, медленно, дергаными движениями, будто хозяева никак не могли, не желали поверить в услышанное.
— Да, — согласилась Хель. — Именно так. Нельзя убивать нищих. Нельзя убивать больных. Нельзя убивать рожениц. Нельзя мучить детей голодом и дикостью невежества. Очень многих вещей делать нельзя. И вы больше их не сделаете. Однако не беспокойтесь. Если ад есть, за то, что вы сделали, вам туда прямая дорога. И неважно, будете вы жариться на раскаленной решетке или вечно замерзать в бескрайней ледяной пустоши. Вы окажетесь в хорошей, многочисленной компании. Еще многие и многие отправятся вслед за вами. Потом… Когда мы начнем строить новый мир, живущий по новым правилам.
Юрист глубоко вздохнул, опустив руки, сцепив пальцы, чтобы унять их дрожь.
— Когда говорили, что ты не человек, я не верил домыслам, — произнес он, глядя прямо в глаза Хель, не опуская взгляд. Это было непросто, и все же правовед старался. — Когда вас хотели убить, я протестовал. Я призывал к умеренности. Предлагал решить вопрос без лишней жестокости и кровопролития. Апеллируя не к железу, а к закону и букве договора. Теперь жалею. Надо было всех вас перебить без всякого сострадания, как бешеных лисиц. Моя совесть была бы нечиста, это преследовало бы меня до смерти, а может и за ее порогом. Но сколько жизней я бы сохранил столь малой ценой…
— Да, — с легкостью согласилась Хель. — Но можно было просто не трогать мою больницу. И тогда все остались бы живы. Включая многих горожан и солдат. Так что вам не удастся заразить меня чувством вины.
Плечом к плечу рядом с Шапюйи встал его племянник. «Шляпу» била дрожь, и все-таки молодой человек храбрился, как мог. Хель посмотрела на него и едва заметно кивнула, будто признавая смелость перед лицом страшной судьбы. Гордо выпрямился и главный советник. Ему не удалось выдержать лед серых глаз, но голос градоправителя был почти ровным.
— Я не знаю, ради чего это… — он обвел камеру вытянутой рукой, всем видом демонстрируя, что разумеет куда более обширную категорию. — Не понимаю твоих целей. Но если даже начало пути так изобильно полито кровью… не будет тебе удачи.
— Я не верю в удачу, — вновь пожала плечами Хель. — Я верю в систематизированное законодательство, налогооблагаемую базу, тотальную пропаганду, мобилизационный потенциал и концентрацию людских ресурсов. Вы не понимаете, что значат эти слова. Но другие узнают их и поймут. А вы будете лишь первой веточкой, которую я брошу в большой костер. Да, я сожгу в нем многое… и многих. Но правильно все же было сказано про цель и средства. И если я чему и научилась эти годы…
Она помолчала и неожиданно буднично вымолвила:
— Впрочем, это уже лишнее. Я увидела то, что хотела. Молитесь, если пожелаете. Не думаю, что это как-нибудь облегчит ваши страдания, но кто знает…
— Нам нужен священник! — возвысил голос Шапюйи-старший, ухватившись за последнюю возможность. — Мы хотим провести ночь в праведных размышлениях и молитвах, под присмотром духовника!
— Обойдетесь, — отрезала Хель. — У Шабриера нынче другие заботы. Поп завтра напутствует вас перед эшафотом. Этого достаточно. Не стоит разносить содержание нашей… беседы за пределы этих стен.
— Пусть будет так.
Шапюйи постарался выпрямиться еще больше, сохранить достоинство идущего на верную смерть.
— Пусть будет так! — повторил он почти уверенно и почти твердо. — Я шагну к виселице как мученик! Мы встретим наш удел достойно, и Пантократор примет нас в Свою руку!
Лица сподвижников храброго юриста отнюдь не выражали такую же смелость. И Хель улыбнулась, неожиданно, с добродушным удивлением, словно правовед остроумно пошутил. Эта улыбка получилась столь обезоруживающей и миролюбивой, что на бледных и грязных, заплаканных лицах узников расцвели ответные — слабые, робкие, полные драгоценной надежды.
— Виселица? Нет, ни в коем случае, — покачала головой Хель. — Вас ждет иная судьба.
Глава 26
Привилегия сильных
