подобающим уважением склонил голову.
— Ищете тишины, барон? — голос у него был с хрипотцой.
— Прячусь от духоты, Владыка.
— Понимаю.
Августин подошел ближе, в ноздри залез запах ладана.
— Зимний дворец полнится слухами о вашей работе. Государь зело доволен. Говорят, вы заставили хрусталь рисовать живые картины на стенах. Собрали свет воедино.
Я промолчал. Церковные иерархи такого полета не бродят по темным переходам ради праздного любопытства, ему явно что-то было нужно.
— Я был недавно в Москве, в Архангельском соборе, Григорий Пантелеевич. Вы там бывали?
— Не случалось.
— Там есть купола. Высота забирает свет, а кто как не вы в этом разбираетесь. В непогоду под сводами стоит сумрак, сотни свечей в паникадилах спасают мало. Открытый огонь коптит. Сажа въедается в росписи, чернит позолоту. Мы тратим громадные средства на чистку и главное…
Викарий заложил руки за спину.
— Алтарь теряется. В самый торжественный момент литургии внимание паствы рассеивается. Я хочу это исправить. Мне нужен свет. Вы уже показали себя мастером в этом деле.
Епископ смотрел на меня в упор.
— Один столп света должен падать из-под самого купола прямо на престол. Вы спрячете источник. Прихожане поднимут головы и увидят не лампады, а божественное сияние, Синод выделит нужные ассигнования. Мы дадим вам мастеров и любые материалы. Возьметесь?
К моему собственному удивлению усталость испарилась.
Мозг ювелира будто расчистил площадку. Передо мной висела пустая чертежная доска.
Свечи такой плотности потока не дадут, потребуются аргандовы лампы. Я подниму их под самый купол, медные трубки для отвода копоти выведу наружу.
Дальше рефлекторы, закажу стеклянные полусферы. Заднюю стенку залью ртутной амальгамой и закатаю в плотный лак, выстрою параболу так, чтобы она поймала каждую искру от аргандовых ламп.
Но расстояние до пола гигантское, луч разойдется, ударит в алтарь слепым пятном.
Нужна линза, горный хрусталь, огромные, чистейшие куски уральского кварца. Я заставлю людей перерыть тонны породы, найду монолиты без единой трещины, без волосяных включений рутила и мути.
Сам выточу линзу. Я сделаю многоступенчатый фацет. Сотня граней. Центральные площадки пустят основной световой поток, боковые я срежу под микроскопическими углами. Они заберут остаточный свет и мягко рассеют его по контуру.
Мы соберем тяжелый чугунный подвес на червячной передаче. Я спрячу всю эту громоздкую механику за лепниной и фальшивыми карнизами.
Проект легко всплыл перед глазами, видимо из-за того, что я уже делал подобное. Но теперь у меня есть опыт и желание улучшить.
Я поднял глаза на Викария. Августин видел пожар в моих глазах.
Я открыл рот. «Да» уже вертелось на языке.
И тут меня словно обдало ледяной водой, взгляд зацепился за золотую панагию на груди епископа. Викарий Московский. Августин.
Я вспомнил, кто стоит передо мной.
Июль. Этот самый Августин будет стоять в Успенском соборе. Духота, плачущая толпа москвичей. Он прочитает молитву «О спасении Отечества», будет умолять людей нести последнее серебро на ополчение, будет тайно, по ночам, паковать церковные святыни в простые телеги, пока к Москве потянутся авангарды французской кавалерии.
У меня перехватило дыхание. Я ведь мысленно проектировал хрустальные линзы. Зачем? Для кого? Через семь месяцев эти алтари превратятся в конюшни. Французские кирасиры будут сдирать золотые оклады штыками, гвардейцы Даву разобьют мои зеркала прикладами просто ради забавы.
Хрусталь, масляные горелки, игра света. Какая бессмысленная дурь.
Я посмотрел на Августина. А ведь я обещал митрополиту помочь, если вдруг церкви понадобятся мои услуги, но это не тот случай.
— Владыка.
Голос хрипел, я прочистил горло.
— Прошу простить меня. Я не могу согласиться.
Епископ свел брови, мелькнуло раздражение, видать, не привык к отказам от ремесленников.
— Вас страшит размах, барон? Или казна Синода кажется недостаточно щедрой?
Я выпрямился.
— Давайте отложим этот разговор на полгода. До осени.
— Отчего же?
— К осени, Владыка, небесам потребуются от нас совсем иные огни. Праздничные свечи и хрустальные блики не спасут.
Августин прищурился и вслушался в интонацию. Я говорил тихо.
— Вашей пастве скоро понадобятся ваши молитвы о выживании, а не игра света на позолоте.
Я сделал шаг назад.
— Приберегите металл. Не тратьте серебро на зеркала. Оно скоро понадобится для более насущных дел.
Ох, палишься, Толя. Палишься…
Епископ молчал, его лицо потемнело. Он был человеком глубокого ума и уловил в моих словах невысказанное. Августин медленно и широко перекрестил меня. Потом, без единого слова он развернулся и ушел в сторону освещенного зала.
Я остался один. Привалился затылком к стене. Да уж, поговорил, называется.
Ряса Викария Августина растворилась в полумраке коридоров.
Со стороны парадной залы доносился шум толпы. Я слышал шарканье сотен подошв по паркету и звон хрусталя. Оттуда тянуло духотой, я втягивал носом сквозняк, пытаясь вытравить из памяти картины горящей Москвы.
Дурнота отступала, дыхание выровнялось.
Я уловил краем глаза едва заметное движение.
Из глубокой ниши, скрытой тяжелой бархатной портьерой, выскользнул человек. Я напряг зрение, силуэт оформился в женскую фигуру.
Элен. Ее я рад был видеть.
Она подошла почти вплотную, избегая полос света от настенных шандалов. Я скользнул взглядом по ее наряду и подобрался. На ней было платье из темного бархата, шея голая, на запястьях ни единого браслета. Умная женщина понимала, что блеск камней в полумраке привлекает ненужное внимание. Видимо, сегодня не на танцы собиралась. Работает на благо Сперанского.
Стоп. Сперанский, точно. А ведь насколько я помню будет ареста Сперанского. Или я сумел исправить историю? В моем времени реформатор пал, аристократия радостно рвала его наследие на куски, тайная канцелярия рыла носом землю. Элен в таком хаосе придется ежечасно играть со смертью, балансируя между допросами и ошметками своей рухнувшей агентурной сети.
От ее одежды пахло морозной улицей, видимо только приехала во дворец.
— Бал веселится, Григорий, — выдохнула она одними губами.
Я промолчал.
— А курьеры из герцогства Варшавского загоняют лошадей насмерть.
О как. Кажется, мне сейчас скажут какую-то весть. Даже расшаркиваться не надо, сразу к делу.
Я перехватил рукоять трости.
— Слушаю.
Она придвинулась еще на полшага, я чувствовал ее прерывистое дыхание.
— Переброска к Висле закончена. Интенданты скупают овес, сено, волов. Цену не торгуют вообще. Платят любым золотом.
Элен выдавала выжимку из донесений.
— Даву сбил корпуса в единый кулак. Огромный кулак. Жером Бонапарт принял под руку правое крыло.
Я слушал эти обрывки, и мозг автоматически переводил все в цифры. Сто тридцать тысяч штыков здесь, восемьдесят тысяч сабель, артиллерийские упряжки. Полевые кузни, тысячи, десятки тысяч фургонов
