вверх». Знаешь такой?
— Да, конечно. Фильм «Движение вверх», 2017 год. Включаю?
— Давай, — я откинулся на спинку, приготовившись смотреть.
На экране появилась заставка, побежали титры. Я посмотрел на настенные часы. Половина девятого вечера. Через полтора часа встреча с Косаревым.
— Стоп! — крикнул я. — Марфа, отставить кино! Некогда.
— Воспроизведение остановлено, — бесстрастно сообщила Марфа.
Я вздохнул, закрыл крышку ноутбука и поднялся. Пора было собираться в парк. Но по дороге в прихожую я всё ещё слышал в голове этот дурацкий мотив: «да, да, да, вода-вода». И ругался про себя последними словами.
Вот и сейчас, сидя в кустах, я вдруг снова услышал этот трек. Нет, не в ушах — в памяти. Он вцепился в мозг, как клещ, и не отпускал. «Твоя любовь — вода, вода, вода…». Черт, да я напеваю его сам уже пять минут! Скрипнул зубами и тихо, но с чувством выругался в темноту:
— Твою мать, а! Привязалась же паскуда…
Карман завибрировал. Я вытащил телефон, прикрыл экран ладонью, чтобы свет не выдал, и нажал принять.
— Вениамин, — шёпот Косарева в динамике. — У вас всё нормально? Я слышал какой-то шум с вашей стороны. Ругался кто-то.
Я мысленно отчитал себя последними словами. Вот балбес, спалил позицию из-за дурацкой песни, хорошо, что Крот еще не появился.
— Нормально, Серёга, — прошептал я в ответ. — Это я так, сам с собой. Вспомнил кое-что.
— Что вспомнили?
Я помялся, но потом решил — почему бы и нет.
— Слышь, Серёга, а ты Марфу знаешь? Ну, эту… ассистентку…
— Конечно, знаю. А что?
— Она мне сегодня музыку включила. Современную. Ну, типа хит. А я там слова разобрал… «За деньги да», представляешь? Раньше за такое базар отвечать надо было, а теперь поют на всю страну.
В трубке повисла пауза. Потом Косарев издал странный звук — то ли кашель, то ли смешок.
— Вы серьёзно, Вениамин Львович?
— Серьёзней некуда. Я ей говорю: включи, говорю, что сейчас слушают. А она мне — вот, пожалуйста. Я чуть не оглох. А ещё она сказала, что Алла и Филя расстались, фуфло мне прогнала? Ты не в курсе?
— Какая Алла? Какой Филя? — голос Косарева стал растерянным.
— Ну, Марфа сказала. Я думал, ты знаешь, вы же тут все в теме.
Пауза. Потом из трубки донёсся уже не сдавленный смешок, а самый настоящий смех. Косарев ржал, стараясь делать это тихо, но я слышал, как он давится и фыркает.
— Вениамин Львович… — выдавил он сквозь смех. — Вы… вы не перестаёте меня удивлять. Алла и Филя… Они развелись вроде ещё в две тысячи пятом.
Косарев больше не мог сдерживаться и заржал почти в полный голос. Я почувствовал, как у меня запылали уши. Позор. Полный позор.
— Спасибо, Вениамин Львович. Вы не представляете, как вовремя. А то я тут сижу в кустах, нервничаю, а вы мне такой сюрприз. Прям разрядили обстановку. Вы большой психолог.
— На здоровье, — буркнул я. — Рад, что повеселил.
Косарев отсмеялся и вдруг спросил уже серьёзно, почти шёпотом:
— Вениамин Львович, можно вопрос? Почему я вас раньше таким не замечал? Вы же год у нас работаете. Были замкнутые, тихие, слова лишнего не скажете. Я знал, что выпиваете часто, жалел вас даже. А сейчас… разговариваете совсем по-другому. Я понимаю, вы много времени с дядей проводили, набрались от него всего этого. Но за прошлый год вы и пары предложений не произнесли. Что изменилось?
Я стиснул зубы. Вот так вопрос. В лоб. Что я мог ответить? Правду? «Понимаешь, Серёга, я вообще-то не Веня, а Серёга Крест, твой покойный батя был моим лучшим другом, а теперь я в теле этого алкаша пытаюсь разгрести твои проблемы». Нет, нельзя.
— Мммм, ага, — только и выдавил я.
Косарев, к счастью, не стал допытываться. Вместо этого он вдруг спросил:
— Вениамин Львович, а ваш дядя… он когда-нибудь жалел о том, что выбрал такую жизнь?
Я замер. В горле встал ком.
— Жалел, — сказал я наконец хрипло. — Каждый день жалел. Но сделанного не воротишь. Можно только искупить. Вот как сейчас.
— В смысле «сейчас»? — не понял Косарев.
Но я уже не слушал. Краем глаза я заметил движение у лиственницы. Тёмная фигура в толстовке вынырнула из-за деревьев и остановилась у корней. Крот.
— Отбой! — прошипел я в трубку и сбросил звонок.
Сердце застучало быстрее. Я напрягся, готовясь выскочить из кустов. Крот — щуплый, невысокий парень в той же самой одежде, что и вчера, — нервно озирался по сторонам. Луна как раз вышла из-за облаков, и я видел его довольно чётко. Он достал из кармана телефон, навёл на землю у корней и сделал несколько снимков со вспышкой. Я мысленно выругался: вот дурак, палит себя. Но, видимо, так требовал «бригадир» — фотоотчёт, чтобы «клиенты» могли потом найти.
Крот убрал телефон, присел на корточки и начал разгребать листья. Как только он вытащил небольшой свёрток из кармана, я выскочил из кустов
— Стоять, Крот! — рявкнул я, бросаясь к нему.
Парень вздрогнул, выпрямился и на долю секунды замер, как кролик перед удавом. А потом рванул в сторону, прямо на Косарева, который уже выходил из-за шиповника. Крот заметил его, затормозил, метнулся влево, к забору. Я бежал наперерез, хромая и матерясь про себя. Тело Вениамина опять подводило, но я закусил губу и прибавил ходу.
Крот был шустрым, но я знал, куда он побежит. К дыре в заборе, через которую ушёл вчера. Я срезал угол, перепрыгнул через поваленное дерево и, когда он поравнялся со мной, бросился в ноги. Подсечка — старая добрая подсечка, которую я сотни раз отрабатывал на тренировках. Нога Вениамина не послушалась до конца, вышло коряво, но сработало: Крот запнулся, взмахнул руками и рухнул лицом в листву.
Я навалился сверху, прижимая его к земле. Парень забился, пытаясь сбросить меня, но я вцепился мёртвой хваткой. Косарев подоспел через секунду, схватил Крота за руки и заломил их за спину.
— Пустите! — завизжал Крот. — Я ничего не делал! Я гулял! Отпустите, я буду кричать!
— Заткнись, фраер, — прохрипел я ему в ухо, всё ещё лёжа на нём сверху. — Сейчас разберёмся, что ты тут делал. Дёрнешься — руку сломаю. Понял?
Крот затих. Я держал его крепко, но парень, видимо,
