решил, что может вырваться. Он резко дёрнулся, выгнулся дугой и ударил меня ногой в бок, целясь, видимо, в почку, но попал в коленную чашечку.
Боль прострелила ногу до самого бедра. Я взвыл, но рук не разжал, наоборот — вцепился ещё крепче, вдавливая его в землю. Перед глазами поплыли красные круги, но я держал. Косарев, матерясь, навалился сверху и окончательно скрутил парня, зафиксировав руки ремнём от своих брюк.
Я скатился с Крота и сел на землю, держась за колено. Боль пульсировала, нога не гнулась. Вениаминово колено, и без того слабое, теперь, кажется, окончательно вышло из строя.
— Вениамин Львович, вы как? — Косарев, тяжело дыша, смотрел на меня с тревогой.
— Нормально, — выдавил я, стиснув зубы. — Пройдёт. Не в первый раз.
Косарев достал телефон и уже хотел набрать номер, но я перехватил его руку.
— Стой. Мусора подождут.
— В смысле? — он уставился на меня. — Мы же договорились: берём с поличным и сдаём полиции.
— Сдадим, — я поморщился, потирая колено. — Но сначала допросим. У этого нехорошего человека наверняка крыша есть. И если мы его сейчас ментам сдадим, он выйдет через день и продолжит. А мы останемся с носом и с дырой в затылке от его дружков. Надо узнать, кто за ним стоит, где товар берёт, кому сдаёт. Тогда и мусорам будет что предъявить, а не просто «молодой человек гулял с пакетиком».
Косарев заколебался. Я видел, как в нём борются законопослушный директор школы и сын Лёхи Косого.
— Кеша, — тихо сказал Косарев, глядя в сторону. — Полгода назад. Тихий мальчик, учился в восьмом. Хорошист, рисовал хорошо. Нашли в подвале с передозом. Мать до сих пор в церковь ходит, свечки ставит. Я тогда клялся, что найду тех, кто ему эту дрянь продал. И ничего не сделал.
Он проглотил ком в горле и посмотрел на меня.
— Хорошо. Допросим. Но без крайностей, Вениамин Львович. Я не хочу, чтобы нас самих допрашивали, а потом посадили.
— Не посадят, — я с трудом поднялся на ноги, опираясь на ствол дерева. — Мы просто поговорим. По душам. А там пусть сам решает, что ему дороже — свобода или молчание. Тащи его.
Мы подняли Крота на ноги. Он уже не дёргался, только трясся и шмыгал носом. Я взял его за локоть, нащупал болевую точку у сгиба — старый приём, которому меня научил один знакомый самбист ещё в юности. Крот дёрнулся, попытался вырваться, и я чуть надавил. Парень выгнулся вперёд и застонал:
— Ууу, больно! Понял, всё понял, не надо!
— Вот и молодец, — похвалил я. — Шагай ровно, не дёргайся. Будет больно — скажешь, я ослаблю. А пока терпи.
Мы двинулись к школе. Я сильно хромал, опираясь на Крота, как на костыль. Косарев шёл с другой стороны, держа парня за вторую руку. Ночной город был тих и пуст, только редкие фонари отбрасывали жёлтые круги на асфальт.
У дверей школы я остановился.
— Охранника надо отвлечь. Нечего ему видеть лишнего. Михалыч там?
— Нет, — покачал головой Косарев. — Михалыча сменили в ночь. Сейчас Иван Петрович дежурит, пенсионер, глуховат, но любопытен.
— Стучись, скажи, что мимо шёл, увидел свет в кабинете географии или окно открыто. Пусть сходит проверит. А я пока этого заведу.
Косарев кивнул, подошёл к двери и нажал кнопку звонка. Через минуту за стеклом появился пожилой охранник в форменной куртке, щурясь, вгляделся в лицо директора и открыл.
— Сергей Алексеевич? Что-то случилось?
— Иван Петрович, я мимо проходил, смотрю — в кабинете географии окно вроде открыто. Сходите проверьте, пожалуйста. Я покараулю тут.
Охранник, ворча что-то про сквозняки и забывчивых учителей, взял фонарик и потопал вглубь школы. Как только его шаги стихли, я кивнул Косареву, и мы быстро заволокли Крота внутрь, протащили по коридору до тренерской и заперлись изнутри.
Косарев вернулся к входной двери как раз вовремя: Иван Петрович уже возвращался.
— Всё закрыто, Сергей Алексеевич. Показалось вам.
— Ну и хорошо, — улыбнулся директор. — Я тогда пройду к себе, поработаю немного с документами.
— Дело хозяйское, — охранник зевнул и ушёл в свою каморку.
Косарев запер входную дверь на засов и быстрым шагом направился в тренерскую.
В тренерской горела тусклая лампа под потолком. Крот сидел на стуле посреди комнаты, со связанными за спиной руками, и трясся, как осиновый лист. Я, прихрамывая, ходил вокруг него, разминая больное колено. Косарев встал у двери, скрестив руки на груди, и молча наблюдал.
Я остановился перед Кротом, достал из его кармана свёрток, развернул. Внутри был знакомый полиэтиленовый пакетик с белым порошком, на уголке — тот же логотип: три точки, расположенные треугольником.
— Значит так, Денис, по кличке Крот, — начал я тихо, но так, чтобы каждое слово отдавалось у него в мозгах. — Ты пацан молодой, жизнь у тебя впереди. А ты в дерьме по уши. И с каждой минутой тонешь всё глубже. Сейчас я задам тебе несколько вопросов, и от твоих ответов зависит, выйдешь ты отсюда на своих двоих или поедешь в обезьянник с полным набором статей. Ты меня понял?
Крот судорожно кивнул.
— Первое: кто тебя на это подписал? У кого товар берёшь? Имя, кличка, адрес, телефон.
Парень молчал, кусая губы.
— Второе: что значит эта метка? Три точки треугольником. Чья это сеть?
Крот опустил голову, плечи его затряслись.
— Третье: что ты знаешь о школе и о нас с Сергеем Алексеевичем? Тебе про нас говорили? Кто и что?
Парень всхлипнул.
— Я не могу… Они меня убьют. И маму… Она болеет, у неё сердце…
Я присел перед ним на корточки, заглянул в лицо.
— Слышь, Денис. У меня тоже мама болела. Я её в двенадцать лет похоронил. И знаешь, что я тебе скажу? Твоя мать, если узнает, чем ты занимаешься, не от сердца умрёт. От горя. Ты этого хочешь?
Крот замотал головой, по щекам потекли слёзы.
— Тогда рассказывай. Всё как есть. И я даю слово: матери твоей ничего не скажу, если ты завяжешь и будешь под моим присмотром. Менты тоже не узнают, если будешь сотрудничать. Ну?
Парень сломался.
«Бригадира» звали Шрам. Кличка из-за шрама через всю левую щёку — память о ножевой драке в молодости. Настоящего имени Крот не знал, только номер телефона и адрес гаража на окраине, где
