Физрук по понятиям
Глава 1
Сознание возвращалось рывками — точно так же выныриваешь из ледяной воды, когда лёгкие уже горят огнём, а перед глазами пляшут багровые круги. Последнее, что я помнил оттуда, — это грохот выстрела, грязный асфальт, в который я впечатался щекой, и крик Лёхи Косого: «Крест, падай, сука!». Кричал он уже поздно. Пуля вошла под левую лопатку и застряла где-то внутри, превратив меня, Сергея Ивановича Крестова по кличке Крест, из живого мужика тридцати с хвостиком лет в остывающее мясо. Это был август девяносто четвёртого…
А теперь я лежал на чём-то жёстком, тело ломило и в правую ноздрю мне нагло лезла пылинка. Я хотел смахнуть её привычным движением — но рука не послушалась. Вместо резкого взмаха вышло какое-то вялое трепыхание, словно я не руку поднял, а лапку дохлого воробья.
Я открыл глаза.
Потолок. Обычный бетонный потолок, крашенный в белый цвет, но уже облупившийся, с трещиной, бегущей от угла к центру. Где я? В больнице? Нет, больничные палаты я знал хорошо, пришлось повидать всяких — шрамов на моем теле было предостаточно. Я скосил взгляд. Рядом стоял стол, заваленный какими-то папками и журналами. На стене висел выцветший плакат с каким-то улыбающимся лыжником в смешной шапке с помпоном. Твою мать, где я?
Я попытался сесть, и тело снова подвело. Оно было чужое. Двигалось не так, как должно. Моё тело было мощным, битым жизнью и уличными драками, с наколками на костяшках и шрамами на рёбрах. А это… Я с трудом поднял руку и уставился на неё. Тонкая, бледная, с длинными пальцами пианиста и чистыми, ухоженными ногтями. На запястье болтался какой-то плетёный браслетик из цветных ниток, какие носят хиппи или малолетние дурочки. Меня замутило. Я не мог понять, сплю я, брежу в предсмертной агонии или действительно попал в какой-то дурной сон.
— Вениамин Львович! — раздался над ухом визгливый, женский голос. — Вы опять спите на рабочем месте⁈ Это неслыханно!
Я повернул голову на звук. Надо мной нависала тётка неопределённого возраста — от сорока до шестидесяти, с жидким пучком волос на затылке, стянутым так туго, что уголки глаз у неё приподнялись, как у китайца. Одета в серый мышиный костюм, на груди болтаются бусы из крупного янтаря. Губы поджаты в тонкую нитку, глаза сверлят меня с праведным гневом. Типичная церберша из тех, что сидят на входах в казённые учреждения и питаются душами посетителей.
— Кто такая? — хрипло спросил я, облизывая пересохшие губы. Голос тоже был чужой — тонкий, какой-то интеллигентский, с противными писклявыми нотками.
Тётка отшатнулась, будто я на неё плюнул.
— Вы что, Вениамин Львович, меня не узнаёте? Это я, Тамара Петровна, завуч! — в её голосе звенело искреннее возмущение. — Вы в своём уме? От вас разит… Да на вас лица нет! Вы что, опять с похмелья⁈ Я вызову полицию!
Вениамин Львович . Слова резанули по мозгам ржавой бритвой. Какой, к лешему, Вениамин Львович? Я — Сергей Крест, держатель общака с трёх вокзалов. Меня знали в лицо и боялись в тёмных переулках от Люблино до Бирюлёво. А эта мышь в сером называет меня каким-то… Вениамином? Стоп… Полиция⁈ Я в Европе или Америке?.. Леха Косой вывез меня раненного, чтобы не нашли и не добили те гады?
Я с трудом поднялся на ноги, ухватившись за край стола. В глазах потемнело от резкого движения. Тётка — Тамара Петровна — попятилась к двери, но не ушла, замерла, как кобра перед броском.
— Тамара Петровна, — процедил я, пытаясь придать своему новому голосу хоть немного привычной стали. Получалось плохо, но интонации всё же пробивались сквозь чужую глотку. — Не надо полиции. Я… Прилёг на минутку. Голова закружилась. Давление, наверное.
Она подозрительно сощурилась, но тон немного сбавила.
— Давление у него, — фыркнула она. — Скажите спасибо, что я вас прикрываю перед директором. У вас через пять минут урок в девятом «Б»! Приведите себя в порядок, Вениамин Львович. И чтобы я больше не видела вас спящим в тренерской! Это школа, а не ночлежка.
Она резко развернулась на каблуках и вышла, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась побелка. Я остался стоять посреди комнатушки, которая, как я теперь понял, была кабинетом физрука. Вдоль стен — стеллажи со старыми мячами, скакалками, какими-то обручами. В углу — сломанная лыжа. На стене — выцветшие портреты каких-то спортсменов, лица не знакомы… А я — в чужом теле, в чужой одежде (какой-то дурацкий спортивный костюм болотного цвета с вытянутыми коленками), с чужим именем.
Подошёл к мутному зеркалу, висевшему на внутренней стороне дверцы шкафа. Из отражения на меня смотрел мужик лет до тридцати, с жидкими светлыми волосами, зачёсанными на пробор, маленькими бегающими глазками и неуверенным, словно вечно извиняющимся выражением лица. На носу — очки в тонкой золотистой оправе. Я машинально сдёрнул их и посмотрел на мир своими новыми глазами. Мир расплылся в мутное пятно. Чёрт. Пришлось надеть обратно. Я сжал кулак и посмотрел на него в зеркале. Даже сжатый изо всех сил, он выглядел как кулак ребёнка — ни шрамов, ни сбитых костяшек. Что за чертовщина?
Ладно. В девяностые я и не из таких передряг вылезал. Если меня занесло в чужое тело, значит, так тому и быть. Сейчас главное — не сдохнуть с голоду, не вылететь с этой работы (кем бы ни был этот Вениамин, он, видимо, учитель), и понять, что это за мир вокруг. Я одёрнул дурацкую кофту от спортивного костюма и вышел в коридор.
Школа встретила меня гулом. Где-то звенел звонок — резкий, электрический, совсем не похожий на старый механический дребезг из моего детства. Коридор был залит ярким неестественным светом ламп, и по нему сновали дети. Сразу бросилось в глаза: они все были какие-то… другие. Не та шпана, что росла в моём дворе. У нас в четырнадцать лет пацаны уже знали, что такое работа на заводе, или шустрили на рынке, таская коробки. У них были жёсткие взгляды и руки в цыпках. А эти — чистенькие, гладкие, одетые кто во что горазд. Никакой формы, просто джинсы, футболки с непонятными надписями на английском, хотя язык я в юношестве учил, готовился к спартакиаде… Но главное — почти у каждого в руках была
