какая-то светящаяся коробочка.
Я пригляделся к одной девчонке, что стояла у подоконника. В руках у неё был плоский прямоугольник размером с ладонь, который светился картинками. Она водила по нему пальцем, и картинки менялись. Я замер, как вкопанный. Что за хрень? Миниатюрный телевизор? Но он же плоский, как картонка, и без антенны! Она поднесла его к уху и заговорила:
— Да, мам, я после уроков. В Диди посидим с девчонками.
С кем посидим? В каком «Диди»? Я смотрел на неё, как баран на новые ворота. Девчонка, заметив мой пристальный взгляд, фыркнула, закатила глаза и отвернулась, продолжая водить пальцем по светящейся штуковине. Похоже, я выглядел как полный идиот. Вениамин Львович, судя по всему, и был тем ещё чудиком, так что мой остолбеневший вид никого не удивил.
Я двинулся дальше, провожая взглядом других детей. Они не общались друг с другом, как это было в моё время. Не толкались, не орали, не ржали на весь коридор. Они стояли кучками, уткнувшись в эти светящиеся коробочки, и только изредка перебрасывались парой слов. Двое пацанов сидели на корточках у стены и, вместо того чтобы играть во что-нибудь или просто лупить друг друга, тоже молча тыкали пальцами в экраны. Один сказал другому:
— Глянь, мемчик.
— Угар, — ответил второй, даже не улыбнувшись.
Я ничего не понял. Мемчик? Это что, новое ругательство? Ладно, буду разбираться по ходу дела. Пока что нужно было найти этот чёртов 9 «Б» и пережить урок. Я вспомнил, что я вроде как физрук. Что физруки делают на уроках? Мяч дают, и пусть бегают. Может, и здесь так сойдёт. Главное — не подавать виду, что я не понимаю, куда попал.
Дверь в спортзал была приоткрыта. Оттуда доносился гвалт, который показался мне родным и знакомым. Хоть что-то не изменилось за эти годы — дети, предоставленные сами себе, всегда орут и бесятся. Я толкнул дверь ногой (привычка, от которой, видимо, не избавиться) и вошёл.
Картина, открывшаяся мне, была знакома, но с поправками на это странное время. Человек двадцать пять оболтусов. Кто-то сидел на матах, свесив ноги. Кто-то висел на канате вниз головой, демонстрируя чудеса эквилибристики и отсутствие страха свернуть шею. В углу, прямо на гимнастическом коне, сидел здоровенный детина и лениво цедил какую-то жидкость из жестяной банки. Ещё одна пара — парень с девушкой — стояли в обнимку у шведской стенки, не обращая внимания на окружающих. Девушка, заметив меня, нехотя отстранилась и поправила короткую юбку. Имён я не знал, лиц не помнил. Вениаминово сознание, если от него что-то и осталось, молчало, как партизан на допросе.
И только один, самый крупный парень с сальными волосами, развалился на скамейке, широко расставив ноги, и лениво вертел в руках всё ту же светящуюся коробочку. Он поднял на меня глаза, наглые, пустые, и громко, так, чтобы слышал весь зал, произнёс:
— О, Коробков припёрся. Чё, Веня, опять мультики про здоровый образ жизни включать будешь? Иди проспись, алкашня. Дай людям отдохнуть.
В зале заржали. Негромко, но дружно, словно по команде. Я почувствовал, как внутри закипает знакомая волна холодной ярости. Вот, значит, как. Этот щенок меня даже не боится. Он меня презирает. Он привык, что этот Вениамин — тряпка, о которую можно вытирать ноги. Ну что ж. Тряпка кончилась. Начался Крест.
Я, не говоря ни слова, двинулся к скамейке. Шаг, ещё шаг. Кроссовки Вениамина предательски скрипели по крашеному полу. Парень, заметив моё приближение, даже не пошевелился, только ухмылка стала шире. Он был уверен в своей безнаказанности. Я остановился в полуметре от него. Сверху вниз я смотреть не мог — этот кабан даже сидя был мне почти по плечо, но это не имело значения. В моём мире решали не габариты, а взгляд.
Я снял дурацкие золотистые очки, аккуратно сложил их и сунул в нагрудный карман. В зале вдруг стало подозрительно тихо. Ржание стихло, только где-то в углу скрипнул канат. Я наклонился к самому уху парня, почти касаясь губами его сальных волос.
— Слышь, черт, — сказал я тихо, почти шёпотом, но так, чтобы каждое слово, как гвоздь, входило ему в мозг. Голос Вениамина всё ещё был пискляв, но интонации, ритм, сама музыка угрозы — это было моё, родное, из девяностых. — Ты сейчас медленно встаёшь со скамейки. Встаёшь ровно, с ровной спиной. Потом берёшь вон тот оранжевый мяч. И начинаешь нарезать круги по залу. Двадцать кругов. Трусцой. Не останавливаясь. Не оглядываясь. Если ты остановишься или посмотришь на меня раньше, чем я разрешу, — я тебе такую физподготовку устрою, что тебя через месяц в спецназ ГРУ без экзаменов возьмут. Только до конца недели будешь кровью харкать. Ты меня понял, фраерок? Повторять не буду.
Я замолчал. Пацан замер. Его ухмылка сползла с лица. Он смотрел на меня, и в его проступало что-то новое — сначала непонимание, потом искорка страха. Он, как во сне, поднялся со скамейки. Парень был выше меня на полголовы, но сейчас казался сдувшимся воздушным шариком. Не глядя по сторонам, он наклонился, взял баскетбольный мяч и, прижимая его к груди, сделал первый неуверенный шаг по кругу.
В зале стояла мёртвая тишина. Я слышал только шарканье его кроссовок по полу и гулкий стук мяча, когда он случайно ронял его и подбирал. Девушка у шведской стенки смотрела на меня широко открытыми глазами. Парень с банкой замер, не донеся её до рта. Канатоходец наверху перестал раскачиваться.
Я выпрямился, оглядел зал и гаркнул так, что эхо заметалось под высоким потолком:
— Кла-а-асс! Строиться в одну шеренгу вдоль стены! Живо! Кому сказал — бегом!
И они побежали. Засуетились, засуетились, сталкиваясь друг с другом, роняя телефоны и банки. Тот самый парень, что висел вниз головой, чуть не сорвался с каната и теперь прыгал на одной ноге, пытаясь надеть кроссовку. В считаные секунды вдоль стены выстроилась неровная, дрожащая шеренга из двадцати четырёх пар глаз, в которых плескалась смесь страха и удивления.
Я медленно прошёлся вдоль строя, заложив руки за спину, как когда-то ходили конвоиры в зоне. Останавливался возле каждого, заглядывал в лицо. Девчонки опускали глаза, парни старались смотреть прямо, но взгляды всё равно бегали. Я остановился возле того самого детины, который цедил из банки.
— Фамилия? — рявкнул я.
— Кузнецов, — пробормотал он, сглатывая.
— Выплюнь жвачку, Кузнецов. И банку в урну. В следующий раз заставлю полы в зале языком вылизывать.
