так что детей ничего не отвлекает. Батон тает во рту за пару минут. Пацаны слизывают с пальцев остатки крошек, но это уже перебор даже для небрезгливого меня. Отряхиваю их ладошки, поднимаюсь и хватаю авоську.
– А я все равно хочу к маме…
Эта песня хороша, начинай сначала. Но мое терпение уже на волоске, на пол капли буквально.
– Значит, так. Встали, поели. Поели – подобрели. Нытье отставить. Идем за Маняшей. Варя, братьев за руки и спокойным шагом впереди меня.
Она послушно протягивает руки, пацаны хватаются за нее, но плетутся позади меня.
– Передо мной, я сказал! – подталкиваю их слегка в спину.
– Мы рядом хотим! Нам страшно!
Ага, а как я тогда пойму, в какую сторону нам двигаться, если вы рядом будете плестись?
– Чего вам бояться-то? – спрашиваю беспечно.
– А вдруг мы тоже потеряемся? – У близнецов синхронно трясутся подбородки и поджимаются губы. Они останавливаются, переглядываются и… вот-вот разревутся.
– Только ручей высушили, вы мне потоп хотите устроить.
Плоская шутка срабатывает, они выдавливают унылые улыбки и наша процессия наконец начинает движение.
– А почему нам нельзя рядом? – Варя оборачивается, но не сбавляет шаг.
– Потому что у меня руки заняты вас тащить, – протягиваю сумку чуть вперед. – А так вы у меня перед глазами, и я могу за вами следить.
– Аааа, – тянут хором и остаток дорогие не бухтят.
Мы снова у калитки садика. Теперь я мысленно прошу, чтобы эта Маняша была тихой спокойной девочкой из старшей группы. Вот как Варя. Она ведь не подросток, ребенок совсем, но серьезная и рассудительная. И за собой присмотрит, и за остальными. С такой и справляться не сложно.
Тошка тоже из категории валенков. Где поставил, там и забирать можно. Лишь бы в этом тихом омуте не завелся баламут с характером и энергией брата.
А вот Гошка вставит перца за всю троицу. Есть еще четвертая, Уля, про которую я пока знаю только то, что она темненькая и у нее температура тридцать восемь.
В садике народу в разы меньше, чем полчаса назад. Хотя мне кажется, что с того времени прошла уже вечность. Несколько пацанов ковыряются в песочнице, девчонки парами бродят по территории. Никто уже не бросается песком, не бегает и – персональное мерси от моих уставших ушей – не орет.
– Эх, бедолаги, – сочувственно вздыхает Варя. – Это ведь ужас, когда тебя забирают последним. Вот как мы нашу Маняшку. Хорошо, хоть она еще маленькая, не понимает ничего, а то бы обиделась. Я вот всегда обижалась, если мама опаздывала. И Тошка тоже. Да, Тош?
Мальчик слева послушно кивает.
Давай, девочка, вгоняй меня в стыд за то, чего я не совершал. Я еще десять минут назад и слыхом не слыхивал ничего об этой вашей Маняше, а сейчас вдруг переживаю, как будто не забрать ее вместе со всеми – мой личный косяк.
– Вон она! – машет в сторону беседки, возле которой ранее на лавке грустил несчастный Антуан, он же Тоша, он же Тога, он же дубль-Гоша.
Теперь на его месте сидит та худенькая и светленькая воспитательница, которая чуть было не упустила Светочку. У нее на руках кроха, та что-то лепечет, хватает за волосы и периодически хохочет.
– Манечка! Посмотри, кто пришел! – Варя бежит к сестре. Маняша поворачивается к ней, переводит взгляд на меня и настороженно замирает.
– Пойдем на ручки! – протягиваю к ней свободную руку. Сам пока, правда, не особо представляю, как тащить картошку, младенца и безумную троицу. Точнее, парочку братанов, от которых у меня скоро будет двоиться перед глазами.
А что, если..? Прикидываю в руке. Да, если из авоськи достать кулек с огурцами – его может Варя нести в руках – то поверх картошки вполне может поместиться и маленькая девочка. На сколько там эта сетка растягивается?..
Внезапно на всю площадку раздается рев такой мощности, что мы вчетвером синхронно отшатываемся назад.
Концерт без заявок устроила милая детка Маняша. Она сиренит так громко, что уши вот-вот захлопнутся без лишней помощи.
– Манечка, лапочка, ну что ты так расстроилась?.. – воспитательница вскакивает с лавки и усиленно качает девочку. Та в свою очередь выгибается и пытается вырваться.
Расстроилась? Это, оказывается, так называется? А я-то думал, что это истерика обыкновенная.
– Вы ее напугали! – заявляет воспиталка, оглядывая меня. Она больше не любезная благодарительница, сейчас она похожа на львицу, которая не готова дать своих львят в обиду.
– Чем же я ее напугал? – возмущаюсь. – Я просто посмотрел.
– Вы своих детей забрали, вот и идите домой. Нечего тут смотреть!
Маняша явно не может больше выдерживать такой темп ора, и постепенно начинает стихать.
– Так эта тоже моя.
В моем голосе явно не хватает уверенности, потому что она начинает пристально по очереди вглядываться в наши лица. Это хорошо, что Уля заболела, иначе к ней бы точно могли возникнуть вопросики. А так мы все – белобрысые и слегка курносые.
– А вы ей кто? – воспитательница делает несколько шагов назад, поудобнее перехватывает девочку и прижимает ее к себе.
– Отец.
– Вы – отец? – Она снова осматривает каждого из нашей компании. – А эти тоже ваши? – уточняет.
Отвечаю ей кивком и подхожу ближе.
– Отдайте ребенка.
– Елена Владимировна! – кричит она куда-то в сторону здания вместо ответа. – Тут папа Машеньки Потаповой пришел. Отдавать?
– У них нет отца, – отвечает голос из открытого окна. – Мать всегда приходила.
– Сегодня утром бабушка! Только меня не предупредили, что вечером папа за ними придет. То есть за ней.
– Значит, не отдавай.
– Что значит, не отдавай? Ребенок же мой. – Мне надоедает этот балаган. Если б не пришлось за ней возвращаться, уже картошку бы успели почистить.
– Погоди-ка! – в окне появляется физиономия тетки, которая назвала Гошку бестолковым и пыталась привлечь меня к общественно-политическим работам.
Так-то я не прочь помогать, только не люблю, когда просьбы звучат в приказном тоне. Нормально попроси, и я по возможности все
