— том самом, что на Крымском Валу, — зеленели молодые деревья, цвели клумбы, пели птицы.
Мы сидели на скамейке у фонтана. Я, Лена и маленький Егор. Ему уже больше, чем полгода — крепкий, черноглазый, с пухлыми щеками и вечно взъерошенными волосами соломенного цвета. Он сидел у меня на коленях и тарахтел погремушкой — деревянной, с расписными петушками, которую для внука привез прапорщик Лось Михаил Михайлович.
— Агу, — говорил Егор. — А-гу-гу!
— Вот такой он у нас разговорчивый, — смеялась Лена.
Я держал в одной руке сына, в другой — мороженое. На палочке я не любил, склонялся к тому, что пломбир в вафельном стаканчике, всегда более свежий и вкусный. И потом ещё сам стакан можно умять.
— Максим, а когда мы поедем в Батайск к бабушке? — спросила Лена, хотя знала ответ.
— Через неделю, — ответил я. — Билеты на поезд я уже взял.
— А дедушка нас тоже встретит? — осторожно спросила она, зная, что для меня эта тема все еще является болезненной.
Я кивнул. Уже давно выяснил, что отец мой — Сергей Громов — восстановил свою репутацию и вернул себе доброе имя. Хорев лично написал характеристику, КГБ провело тщательную проверку, и через два с половиной месяца мытарств, его все-таки реабилитировали. Вернули документы, разрешили въезд в СССР. Даже наградили.
Сейчас он жил в Батайске, вместе с мамой. Они снова были вместе — как в старые добрые времена. Мама сначала не хотела его пускать, но потом сдалась.
— Внука хочет видеть, — сказала она по телефону. — И тебя, конечно.
Егор забарабанил по моей руке погремушкой.
— Агу! — заявил он громко.
— И я тебя агу, — добавил я.
Лена рассмеялась.
Парк имени Горького в мае 1989 года был прекрасен. Везде зелень, цветы — тюльпаны, нарциссы, виолы. Пахло сиренью. По дорожкам гуляли пары с детьми, пенсионеры кормили голубей, студенты читали книжки на траве. Вдалеке играл духовой оркестр — что-то советское, бодрое, знакомое.
Я смотрел на всё это и не верил, что уже четвертый месяц после моего возвращения из Норвегии, было тихо и спокойно. Спектр не фиксировал ничего такого, с чем не могло бы справиться наше подразделение.
— Хорошо-то как, — сказала Лена, откинувшись на спинку скамейки.
— Да, — ответил я. — Хорошо.
Егор затих, уткнувшись носом мне в плечо. Глаза слипались.
— Засыпает, — шепнула Лена. — Давай его в коляску?
— Давай.
Мы переложили Егора в коляску, укрыли сложенной втрое пеленкой. Он посапывал, иногда вздрагивал во сне. Я взял Лену за руку — её ладонь была тёплой, маленькой, и я чувствовал, как бьётся пульс на запястье.
— Максим, — сказала она тихо. — Ты теперь долго будешь дома?
— Месяц отпуска. Потом, возможно, новая командировка. Но не думаю. Хорев не позволит мне лезть во что-то новое. А консультировать я и из Москвы могу.
— Точно?
— Не знаю. Хорев сказал — ждёт с докладом. Но это после.
Она вздохнула.
— Я боюсь, Максим. Каждый раз, когда ты уезжаешь…
— Не бойся. Я ведь всегда возвращаюсь. Не нашлось еще такой угрозы, чтобы смогла меня остановить!
— Знаю, — она прижалась плечом к моему. — Поэтому и люблю.
Мы сидели молча. Солнце светило в лицо, ветер шевелил листья. Где-то рядом чирикали воробьи, гугукали голуби.
И тут я заметил.
У входа в парк, у высокой кованой ограды, стояла «Волга» — чёрная, с затемнёнными стёклами. Номера — служебные, управленческие. У машины, прислонившись к капоту, почти неподвижно стоял одинокий мужчина в штатском. Но я узнал его сразу.
Майор Игнатьев. Наш первый командир, который остался на своей прежней должности.
Он не смотрел в нашу сторону, но я знал — он ждёт. Он всегда ждёт, когда дела семейные кончаются и начинаются дела государственные.
Я выпрямился. Лена почувствовала, перевела взгляд туда, куда смотрел я.
— Опять? — спросила она тихо.
— Не знаю, — ответил я. — Может, просто проверка.
— Максим…
— Посиди с Егором. Я сейчас.
Я встал, поправил куртку. Прошёл по аллее к выходу. Игнатьев увидел меня, кивнул на машину, на открытую дверь.
— Привет Максим, — сказал он, когда я подошёл. — Отдыхаешь с семьей?
— Как видите, товарищ майор. Что-то случилось?
Игнатьев усмехнулся. Это мне было хорошо знакомо.
— Сейчас?
— Да как-нибудь управимся. Но завтра в десять утра будь в управлении. Хорев проводит совещание. Пожалуй, твой отпуск переносится на неопределенное время. Но, сам понимаешь, грядет дело государственной важности!
— Разве остальные не были важными?
Я только пожал плечами.
Он развернулся, сел в машину. «Волга» завелась, мягко тронулась с места и скрылась за поворотом.
Я стоял и смотрел ей вслед.
— Максим! — окликнула Лена. — Иди сюда, Егор проснулся!
Я обернулся. Мой сын сидел в коляске, тёр кулачками глаза и требовательно гудел: «Агу! Агу-гу!» Так, подобные моменты тишины с семьёй, сейчас важнее всего остального!
Глава 8
Командировка
Я припарковал машину у хорошо знакомого серого здания, как раз за двадцать минут до назначенного часа.
Теплый майский дождик только что закончился, асфальт еще блестел, а воздухе пахло озоном. Или прибитой к земле пылью, уж не знаю, что их этого вернее. Я поправил галстук, одёрнул китель — на мне была военная форма, хотя я её не любил. Но так и быть, впереди важное совещание у генерал-майора. Не в классическом же костюме приходить.
Дежурный лейтенант на пропускном пункте, даже не взглянул на мой пропуск. Козырнул:
— Здравия желаю, товарищ капитан! Проходите!
— Доброго дня!
Лифт поднял меня на четвёртый этаж. В приёмной генерала сидел адъютант — старший лейтенант с идеальной выправкой, гладко выбритый, в наглаженной форме. Он поднялся, кивнул:
— Товарищ капитан, вы раньше. Проходите, присаживайтесь. Остальные скоро подойдут.
В кабинете Хорева уже было несколько офицеров — полковники, подполковники. Я насчитал четверых. Они сидели вдоль длинного стола, покрытого зелёным сукном, переговаривались вполголоса. Я занял место с краю — капитанские погоны здесь были только у меня. Можно сказать, что я единственный из оперативников, которых вообще привлекали к совещаниям такого уровня. Но никто не возражал, моя репутация большинству присутствующих была хорошо известна, хоть я и старался ничего не афишировать и вообще лишний раз не отсвечивать.
У кресла генерала, я заметил большой стенд с закреплённой на нем
