которая сказала, что может привести трёх девок помогать с уборкой, если им позволят торговать плетёными поясами.
Когда девятое имя легло на бумагу, у меня внутри что-то дрогнуло. Девять. Минимум для трёх рядов. Не победа, не гарантия, но первая форма будущего.
— Завтра на площади, — сказала я. — Не все сразу с товаром, если боитесь. Но с именами. Мы повесим дощечки. Откроем запись. Каждый ряд будет иметь старшего мастера, не городского управляющего. Деньги в общий сбор — при свидетелях. Любой новый побор — только после открытого чтения.
— А кто станет держать книгу? — спросила Рада. — Вы?
Я задумалась. Если книга будет только у меня, мне не поверят. Если у Остапа — скажут, что старые страхи вернулись. Если у Ульяны — Злата ударит по ней первой.
— Три руки, — сказала я. — Одна книга у хозяйки ярмарки. Одна копия у старосты ряда. Одна — в весовой под печатью свидетеля. Записи сверяются каждый вечер.
— Хорошо придумано, — сказал Ефим. — Только хлопотно.
— Честность вообще хлопотная, — ответила Ульяна. — Зато дешевле, чем платить в чужой карман.
Кто-то одобрительно загудел. Савелий покачал головой, но имя своё обратно не забрал.
Из артели мы вышли уже в темноту. Холод ударил в лицо так резко, что глаза заслезились. Люди расходились небольшими группами, унося с собой свои сомнения, обещания и возможность пожалеть к утру. Я понимала: не все придут. Кто-то испугается. Кого-то купят. Кому-то жена или муж скажет, что дети дороже старой ярмарочной правды. И всё же список лежал у меня под накидкой, живой и тёплый от рук тех, кто оставил на нём имена.
Остап шёл рядом и молчал. Ульяна отстала, разговаривая с Радой. Мирон с Настасьей повернули к дому.
— Вы что-то недоговариваете, — сказала я Остапу.
Он даже не сделал вид, что не понял.
— Много чего.
— Начните с главного.
— Главное у каждого своё.
— С северной аркой. Со списком. С тем, почему вы боялись Златы.
Он остановился у тёмного забора. Снег скрипнул под его сапогами. Из ближайшего окна падала полоска света, и в ней было видно, как он устало прикрыл глаза.
— Потому что она не кричит, госпожа, — сказал он. — Те, кто кричит, обычно бьют один раз и уходят. Злата улыбается, а потом у твоего сына не берут работу в гостиный двор, у дочери срывается место у красильщиц, тебе самому предъявляют недоимку за год, в котором ты уже всё оплатил. Я был старостой. Должен был держать людей. А у меня тогда младший внук родился, дочь после родов еле на ногах стояла, зять работу потерял. Мне принесли бумагу: подпиши, что мастера ушли сами, и твою семью не тронут.
Он говорил без надрыва, но каждое слово падало тяжело.
— Вы подписали?
— Нет. Я тогда ещё был гордый. Просто промолчал, когда подписали другие. А потом это оказалось почти тем же самым.
Я не знала, что сказать. Осуждать было легко со стороны. Труднее — стоя рядом с человеком, который уже осудил себя и много лет носил приговор внутри.
— Почему сейчас рассказываете?
Остап полез за пазуху и достал свёрнутый в ткань тонкий пакет. Бумага внутри была плотной, старой, с потрёпанными краями.
— Потому что вчера думал: вы вспыхнете, как вывеска, и погаснете. Сегодня увидел, как эти упрямцы в артели снова достали имена. Значит, может, не зря я это прятал.
Он протянул пакет мне.
— Что это?
— Старый список мастеров. Не тот, что в весовой. Личный. Его вела последняя настоящая хозяйка ярмарки, ещё до вашего мужа. Потом список перешёл к старостам. В нём отмечали не только места, но и право круга: кто держит ряд по работе, кто по наследству, кто по общему доверию.
— Почему он у вас?
— Потому что я украл его из весовой в ночь, когда арку закладывали. Думал, пригодится. Потом испугался, что за него сожгут не бумагу, а людей. Спрятал.
Я взяла свёрток осторожно. Под пальцами бумага казалась хрупкой, но живой. Как всё, что касалось этой ярмарки.
— Вы должны были отдать его раньше.
— Должен был много чего.
— Я не знаю, смогу ли вам доверять.
— И правильно. Доверие не выдают вместе с должностью старосты. Его зарабатывают.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде больше не было прежнего упрёка. Там оставалась вина, грубая честность и надежда, которую он старался не показывать.
— Но если завтра пойдёте к северной арке, я пойду с вами.
— Даже если там окажется договор?
— Особенно если там окажется договор. Потому что тогда Злата не ограничится бумажками.
У ворот нижнего квартала нас ждал Ратмир.
Он стоял у фонаря, в тёмном кафтане, без показной охраны, но двое его людей были неподалёку. Увидев нас с Остапом, он шагнул навстречу. Взгляд сразу остановился на свёртке в моих руках.
— Нашли что-то?
— Людей, — ответила я. — И список.
— Сколько людей?
— Девять имён для трёх рядов. Не все твёрдые. Но записанные.
Ратмир выслушал без заметной реакции, только лицо стало собраннее.
— Значит, слух дойдёт до Совета до полуночи.
— Пусть доходит.
— Вы понимаете, что сделали? — спросил он. — Пока вы открывали одну лавку, это выглядело как упрямство вдовы. Если поднимете ремесленников, против вас выступит не только Злата. Часть Совета держится на этих сборах. Для них вы трогаете не старые доски, а живые деньги.
— Я уже поняла, что у ярмарки мало врагов из чистой нелюбви. Большинство ненавидит её по расчёту.
— Это опаснее.
— Я знаю.
— Нет, — он покачал головой. — Пока не знаете. Сегодня они предложили вам сделку. Завтра начнут искать, кого из мастеров можно купить, кого запугать, кого обвинить. Потом возьмутся за вас. За ваше прошлое, за имя Вороновых, за долги мужа, за любой слух, который заставит людей снова отойти.
— Тогда мне нужно успеть раньше.
Он смотрел на меня долго. В свете фонаря снег садился на его плечи и таял на тёмной ткани. Мне казалось, он сейчас снова скажет, что это безрассудно. И он, наверное, имел на это право. Но вместо этого спросил:
— Что вам нужно?
Я растерялась. Не потому, что не знала ответа, а потому что вопрос прозвучал без приказа и без насмешки.
— Свидетель у северной арки,
