— сказала я. — Если мы найдём вход. И подтверждение, что список не подложный.
— Список нужно осмотреть.
Остап сразу напрягся.
— Только не в управе.
— В управе его отнимут за пять минут, — сказал Ратмир. — Я не предлагаю глупостей.
— Где тогда? — спросила я.
Он оглядел улицу.
— На ярмарке. В весовой. Там уже лежат опечатанные книги. Список сверим с ними и спрячем вместе с копиями. Но идти нужно сейчас, пока нижний квартал шумит и люди Златы пытаются понять, что именно произошло.
Усталость снова напомнила о себе, но я крепче прижала свёрток.
— Идём.
Ярмарка ночью встретила нас не пустотой, а следами вчерашней жизни. У ворот ещё оставались отпечатки многих ног. В первой лавке под навесом Остап оставил ящик с тканью. На прилавке лежали дощечки Ульяны и Аглаи. “Честный ряд” углём выделялся на двери, и даже в темноте эти слова были видны.
Ратмир зажёг фонарь в весовой. Остап открыл тайник. Я развернула старый список на столе.
Бумага оказалась исписана разными почерками. Столбцы имён, знаки рядов, пометки: “по праву круга”, “по наследству”, “по общему доверию”, “место временное”, “взнос работой”. Ратмир сверял с книгами, Остап называл тех, кого помнил, я выписывала совпадения. Ульяна была там. Мирон. Савелий. Аглая. Рада. Ефим. Многие имена повторялись в книгах, но в городских записях часть из них исчезала или превращалась в номера.
— Список настоящий, — сказал Ратмир после долгого молчания. — По крайней мере, совпадает со старыми книгами там, где можно проверить.
Я перевернула лист. На обороте были более поздние записи. Почерк менялся. Некоторые строки добавлялись уже после основного списка, аккуратно, уверенной рукой.
И вдруг среди имён мастеров я увидела своё.
“Соломея Воронова”.
Я замерла.
Имя стояло не в графе владельцев и не рядом с городскими примечаниями. Оно было вписано между “право круга” и “хозяйское поручительство”. Рядом — короткая фраза, от которой у меня похолодели пальцы:
“Принята кругом как хранительница до первого звона”.
— Этого не может быть, — прошептала я.
Остап наклонился над листом и побледнел.
— Я этого не видел.
— Как вы могли не видеть? Список был у вас.
— Я не разворачивал оборот после той ночи. Клянусь ярмарочным кругом.
Ратмир взял фонарь и поднёс ближе. Свет лёг на строку, выхватил резкий наклон букв, знакомый росчерк, короткую линию в конце. Тело Соломеи отозвалось раньше разума: болью под рёбрами, тяжестью в горле, вспышкой воспоминания — мужская рука над бумагой, перо, пятно чернил у большого пальца, голос Всеволода у окна: “Если со мной что-то случится, не подписывай сразу”.
— Это не мой почерк, — сказала я.
Ратмир смотрел на строку так, словно перед ним открылось дело, которое кто-то слишком долго держал закрытым.
— Да, — произнёс он. — Это писал ваш муж.
Глава 6. Вдова, которой не положено говорить
Глава 6. Вдова, которой не положено говорить
Слова Ратмира прозвучали в весовой избе спокойно, но от них у меня по спине прошёл холод, совсем не похожий на обычный зимний сквозняк. Я смотрела на строку в старом списке и не могла заставить себя отвести глаза.
“Соломея Воронова. Принята кругом как хранительница до первого звона”.
Хранительница.
Не хозяйка, не вдова, не ошибка покойного мужа, не женщина, которой лучше тихо исчезнуть из города. Кто-то — Всеволод — вписал прежнюю Соломею в самый важный ярмарочный список так, словно она не стояла в стороне, не молчала, не была бесполезной тенью при доме Вороновых. Так, словно её имя имело значение ещё до того, как я пришла в это тело и поставила подпись под актом передачи.
— Почему он это сделал? — спросила я.
Голос вышел ровнее, чем я ожидала, но пальцы всё равно выдавали меня. Я держала край стола так крепко, что старая древесина впивалась в кожу.
Остап медленно сел на лавку возле стены, не сводя глаз со списка. Его широкое лицо стало серым.
— Хранительницу не вписывали просто так, — сказал он. — Это старое правило. Если хозяйка ярмарки не могла открыть сезон сама или если право было спорным, круг выбирал того, кто должен был сохранить имя до первого звона.
— Круг выбирал? — я посмотрела на тёмный лист. — Или человек вписывал от своего имени?
— Человек мог записать только то, что круг принял.
Ратмир поставил фонарь на стол. Свет дрогнул, и тень от его руки прошла по имени Соломеи.
— Но запись сделана Всеволодом Вороновым, — произнёс он. — Значит, он был свидетелем принятия или взял на себя ответственность за него.
— А прежняя Соломея знала?
Я поняла, что спросила слишком быстро, и тут же пожалела. Ратмир поднял на меня взгляд. Не резкий, не обвиняющий, но внимательный. Такой взгляд не хватал за горло, зато заставлял вспомнить каждое неосторожное слово.
— Вы спрашиваете так, словно речь о другой женщине, — сказал он.
Остап перестал дышать шумно. В маленькой весовой стало тесно от молчания.
Я могла сказать что-то неверное. Могла снова выдать себя не тем тоном, не той паузой, не тем способом защищаться. Но отступать было некуда.
— Иногда я сама не понимаю, какой женщиной была раньше, — ответила я. — В городе все рассказывают мне про Соломею Воронову больше, чем помню я сама. Одни говорят, что она мешала мужу. Другие — что молчала. Третьи — что её имя стояло в списке хранительниц. Мне остаётся только читать то, что выжило в бумагах, и решать, кому верить.
Ратмир не ответил. Его лицо не изменилось, но взгляд задержался на мне дольше обычного. Потом он снова склонился над списком.
— Запись нужно скопировать.
— И спрятать подлинник, — добавил Остап. — Если Злата узнает, что имя Соломеи стоит в хранителях, она перевернёт ярмарку по доске.
— Она узнает, — сказал Ратмир. — Возможно, не сегодня. Но слухи уже пошли. Девять мастеров для трёх рядов — это не то, что можно скрыть.
— Тогда надо открыть ряды раньше, чем слухи успеют стать кандалами, — сказала я.
Остап недовольно посмотрел на меня.
— Раньше? У нас навесы дырявые, лавки без петель, колодец через раз даёт воду, второй ряд завален снегом и старыми досками, а под ним, может статься, вход в арку. Мастера ещё не пришли. Пришли только обещания.
— Значит, утром будем превращать обещания в работу.
