class="p1">— А ночью?
Я посмотрела на список. На имя Соломеи, вписанное рукой мужа. На строчку о хранительнице. На старые книги под печатью Ратмира, на ключ “для первого звона”, спрятанный во внутреннем кармане платья.
— Ночью сделаем копии.
Мы писали до тех пор, пока свеча не стала короткой и кривой. Ратмир сверял почерки и ставил маленькие отметки рядом с совпадениями. Остап называл старые прозвища рядов, вспоминал, где стояли ткачи, свечники, резчики, суконницы, колесники, кузнецы. Я переписывала имена, стараясь не думать о том, что в любую минуту по площади могут пройти чужие люди и увидеть свет в весовой.
Ближе к полуночи Ратмир опечатал список вместе со старыми книгами, но копию строки о Соломее я оставила при себе. Не потому, что доверяла бумаге больше людей. Просто эта строчка касалась меня так глубоко, что отдать её в тайник казалось почти невозможным.
Перед уходом я остановилась у двери весовой и оглянулась. На столе остались следы наших рук: крошки воска, угольная пыль, мелкие капли растаявшего снега. Ещё вчера это место было заброшенной избой с пустыми крюками и серой соломой на полу. Теперь оно стало сердцем ярмарки, где старые имена начали возвращаться из темноты.
— Завтра будет хуже, — сказал Ратмир за моей спиной.
— После сегодняшнего Совета я уже не жду, что станет легче.
— Я не о Совете.
Я повернулась. Он стоял в дверях, закрывая собой часть ночной площади. Снаружи ветер гонял снег между рядами, вывеска над воротами покачивалась на цепях, но не светилась.
— Злата не станет спорить с вами о старых книгах там, где есть мои печати, — продолжил он. — Она ударит по доверию. По мастерам. По сбору. По вашему праву говорить от имени ярмарки.
— А у меня есть это право?
Он посмотрел на стол, где лежали опечатанные книги.
— Теперь это вопрос, который многие не захотят задавать вслух.
Я усмехнулась, но усталость помешала улыбке стать живой.
— В этом городе вообще много вопросов не любят задавать вслух.
— Вы задаёте.
— Пока не запретили.
— Уже запрещают, — сказал он и открыл дверь. — Просто пока не нашли удобную форму.
Утром удобная форма нашлась сама.
Я пришла на ярмарку до полного рассвета, с копией списка под накидкой и ключом для первого звона в кармане. Думала, что застану только Остапа, Ульяну и, может быть, самых упрямых из вчерашних мастеров. Но у ворот уже стояли люди.
Не мастера.
Горожане.
Они собрались плотной, недовольной кучкой у главного входа. Женщины с корзинами, двое лавочников из гостиного двора, несколько мужчин в добротных полушубках, мальчишки на заднем краю, пара городских сборщиков с одинаковыми ременными повязками. И почти у каждого было лицо человека, который пришёл не покупать, а требовать объяснений.
На воротах висел новый лист.
Не табличка, не угроза, а аккуратно написанное объявление на хорошей бумаге:
“Вдова Воронова собирает деньги с мастеров без утверждения Совета. Берегите кошельки. Чужой долг не станет общим правом”.
Снизу не было подписи. Зато в углу стоял маленький знак — ветвь с пятью листьями. Не печать Ружинских, нет. Просто рисунок, который каждый мог узнать и никто не мог назвать доказательством.
Ульяна стояла перед воротами, сложив руки на груди. Рада Суконница рядом с ней держала свёрток красок, Мирон — рулон ткани. Федот Коробейник прятался за отцом, сухим мужчиной с длинными пальцами. Остап держал ключ от ворот, но не открывал. Он ждал меня.
— Доброе утро, — сказала я, подходя.
— Доброе? — громко отозвался кто-то из толпы. — Это когда вдовы по ночам списки переписывают, а утром деньги требуют?
Несколько человек загудели.
— Мы деньги не требуем, — сказала Ульяна. — Мы свои места возвращаем.
— Свои? — женщина с корзиной выступила вперёд. — А кто видел эти ваши права? Вчера одна свеча, сегодня уже три ряда, завтра весь город заплатит за ярмарочные долги?
— Никто не заставляет город платить за ярмарку, — ответила я.
— А мастеров заставляете? — крикнул мужчина из задних рядов. — Слышали мы! Вдова собирает открытый сбор, а потом скажет, что всё ушло на долги Вороновых!
Толпа зашумела громче. Я увидела, как Мирон напрягся. Рада прижала к себе краски. Отец Федота взял мальчика за плечо, готовясь увести. Вот так это и работало: не нужно было ломать навесы, если можно было сломать доверие раньше, чем первый молоток ударит по доске.
Остап наклонился ко мне.
— Открывать?
Я посмотрела на лист с ветвью.
— Открывать.
— Сейчас они войдут всей кучей.
— Пусть входят. Площадь больше не для шёпота у ворот.
Остап помедлил, потом вставил ключ в замок. Створка открылась тяжело, с протяжным скрипом. Люди хлынули внутрь, но я не пошла к первой лавке. Вместо этого направилась к каменному кругу в центре площади. Снег ещё лежал на нём тонким слоем, но линии после прошлых вспышек угадывались под белизной, как дороги под затёртой картой.
— Госпожа Воронова! — окликнул меня один из сборщиков. — Совет не разрешал вам устраивать сход.
— Я не устраиваю сход. Я открываю ярмарочную запись.
— При людях?
— Именно.
Я поднялась на край каменного круга. Не в центр — туда пока не хотелось становиться без причины, — а на край, чтобы видеть и ворота, и первый ряд, и лица тех, кто ждал моего промаха. Ветер трепал край накидки, холод пробирался под рукава, но в этот раз я не спрятала руки.
— Слушайте все, кто пришёл за правдой, слухами или зрелищем, — сказала я.
Гул не стих сразу. Где-то засмеялись. Кто-то сказал: “Вот, заговорила”. Кто-то ответил: “Вдове теперь положено”. Я подождала. Не стала кричать поверх толпы. Просто стояла и смотрела на людей до тех пор, пока им самим не стало неудобно шуметь перед женщиной, которая не просила тишины.
— Вчера по городу пустили слух, что я собираю деньги обманом, — продолжила я. — Сегодня на ворота повесили бумагу без имени, но со знаком, который многие узнали. В этой бумаге правда только одна: да, сбор открыт. Всё остальное — ложь или удобная полуправда.
— А деньги куда? — крикнула женщина с корзиной.
— В книгу, — ответила я. — В открытую книгу. Каждый взнос будет записан при людях: имя, ряд, сумма, работа или товар. Если Мирон Ткач даёт ткань — это будет записано как ткань. Если Ульяна Медовая ставит
