class="p1">— Вот именно! — пророкотал он. — Мы тут, знаете ли, не пирожками торгуем. Мы храним традиции. А вы ведете себя так, будто сами эту сцену строили. Откуда такая наглость, Софья? Вы хоть знаете, кто сидел в этой гримерке до вас?
Это была проверка на знание иерархии. Соня поняла: её пытаются превратить в провинившуюся школьницу. Но у неё был козырь, о котором «старики» и не подозревали.
Соня не стала оправдываться. Она выслушала тираду Ангелины Степановны с непроницаемым лицом, и лишь уголок её губ едва заметно дрогнул. Элеонора Аркадьевна внутри неё ликовала: «Хотите старую школу? Вы её получите».
Вместо того чтобы ответить на колкость, Соня медленно, с почти ритуальной торжественностью, подошла к пустому креслу в углу фойе — тому самому, старинному, с бархатной обивкой, на которое, по преданию, любила присесть сама Ермолова.
Она не села. Она остановилась в полушаге, склонила голову и медленным, текучим движением коснулась ладонью паркета у подножия кресла, а затем приложила руку к сердцу и лбу. Это был «поклон подмосткам» — древнейший, почти утраченный ритуал великих трагиков XIX века, жест признания живой души театра. В 1977 году о нём помнили лишь глубокие старики, соратники Станиславского, да и те считали его слишком интимным для публики.
Ангелина Степановна побледнела. Её рука, сжимавшая лорнет, мелко задрожала, а жемчуга на шее, казалось, стали ещё холоднее. Этот жест нельзя было выучить по учебникам. Его передавали «из рук в руки» как тайное знание.
— Это... — прошептала прима, и её голос сорвался. — Откуда? Этот поклон... так делала только моя наставница. В тридцать втором. В закрытом классе.
Георгий Васильевич, только что собиравшийся разразиться новой порцией громов, так и замер с открытым ртом. Его томик Островского чуть не выскользнул из рук.
Соня выпрямилась. В её взгляде не было торжества — только спокойная, бездонная мудрость.
— Порода, Ангелина Степановна, — ровно произнесла девушка, — это не знание правил. Это память крови. Я не забыла про портрет Ермоловой. Я просто поздоровалась с ней раньше, чем вы вошли. В тишине. Как и положено в этом храме искусства.
Она кивнула ошеломлённым «зубрам» и направилась к выходу. Спина её была прямой, а шаг — лёгким и властным. За её спиной Ангелина Степановна медленно опустилась на банкетку, лихорадочно обмахиваясь платком.
— Кеша... — пробормотала она подошедшему Смоктуновскому. — Иннокентий, кто она такая? Она поклонилась сцене как святыне. Я не видела этого сорок лет...
Глава 9
Месяц пролетел как один день. Соня перестала замечать время — оно измерялось не часами, а пройденными мизансценами, выученными монологами, найденными интонациями. Она просыпалась рано утром и возвращалась, когда Москва уже зажигала на улице фонари. Падала без сил, чтобы утром снова лететь в Малый на репетицию.
Однако сегодня всё было иначе. Премьера!
Соня стояла за кулисой, чувствуя, как пол сцены передаёт ей дрожь переполненного зала. За тяжёлым бархатным занавесом гудела тысяча голосов — волна, готовая обрушиться на неё в любую секунду. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони вмиг стали ледяными.
— Боишься? — голос Иннокентия Михайловича прозвучал совсем рядом.
Она обернулась. Смоктуновский стоял в тени кулисы, уже загримированный, в костюме, и смотрел на неё с мудростью, которая не нуждалась в лишних словах.
— До смерти, — честно призналась Соня.
Он кивнул, словно услышал правильный ответ.
— Это хорошо. Значит, ты всё ещё живая. Сцена не прощает равнодушных. Иди. Они ждут.
Он легонько подтолкнул её вперёд, и Соня сделала шаг к свету. Из темноты зала донёсся первый удар дирижёрской палочки — и мир перестал существовать.
Три часа пролетели в каком-то лихорадочном сне. Соня не играла — она жила. Она чувствовала тяжесть парчового платья, слышала шёпот придворных за спиной, видела предательство в глазах тех, кому доверяла. Зал исчез, осталась только царица Ирина — брошенная, одинокая, но несломленная.
Когда опустился занавес, тишина длилась секунду. А может, вечность.
А потом зал взорвался.
Овации накрыли её как штормовая волна, выбросив на берег из глубин чужой жизни. Она стояла на авансцене, щурясь от слепящих софитов, и не могла отдышаться.
— Брависсимо! — кричали из партера.
— Браво! — вторила галерка.
Розы, гвоздики, какие-то незнакомые белые цветы. Помощники едва успевали подхватывать их, а сверху продолжал падать цветочный дождь.
Ангелина Степановна первой подбежала за кулисы, когда Соня наконец сошла с просцениума.
— Деточка… — женщина плакала, не стесняясь слёз, и трясущимися руками поправляла сбившийся кокошник. — Я такого не видела со времён Пашенной. Ты слышишь? Они тебя приняли! Они плакали! Я сама видела — в четвёртом ряду мужчина в пенснэ утирался.
Соня кивнула, но слова не шли. В горле застрял комок, а перед глазами всё ещё стояла царица Ирина.
Смоктуновский подошёл молча. Положил руку ей на плечо, крепко, по-отечески сжал.
— С днём рождения, — сказал он тихо. — Ты родилась сегодня как актриса.
В коридоре уже толпились люди. Знакомые и совсем чужие лица. Вадим с огромным букетом гладиолусов — явно тащил его через всю Москву. Светка, вытирающая слёзы краем рукава платья. Витя Костолевский, который просто стоял и улыбался, поправляя очки тонкими пальцами.
— Сонька… — Верочка пробилась сквозь толпу и обхватила её за шею, не боясь испортить костюм. — Ты знаешь… Я смотрела и всё думала: неужели это та, с кем мы когда-то в школе коржики пекли? Ты была… не знаю… как ангел. Только русский.
Соня обвела взглядом лица друзей и вдруг увидела её.
В самом конце коридора, у двери в гримёрку, стояла та самая Галка. Бледная, без косметики, с красными глазами. В руках она сжимала маленький букетик.
Они встретились взглядами. Секунда, другая.
Галка шагнула вперёд, нерешительно, как зверёк, который не знает, ударят его или приголубят.
— Соня… — голос её дрогнул. — Я… Это…
Она протянула цветы, и в её глазах наконец не было зависти. Только усталость и, кажется, первый робкий стыд.
Соня взяла букет. Молча. Без лишних слов. И Галка вдруг выдохнула, словно гора свалилась с её плеч, и просто улыбнулась — впервые за всё время их знакомства.
Гримёрка Сони № 9, та самая, «легендарная», сейчас превратилась в настоящий хаос. Девушка сидела перед зеркалом, а вокруг неё вершился негласный обряд посвящения.
— Сонечка, деточка, не слушайте вы этого режиссёра-модерниста! — Ангелина Степановна лично поправляла девушке вырез платья. — У Гурмыжской в этой сцене не
