истерика, у неё — крушение империи. Глаза! Держите паузу глазами, как это делала Пашенная.
Старейший мэтр театра, седой как лунь старичок, постучал тростью по полу, внимательно наблюдая за происходящим.
— А ведь она вылитая Яблочкина в молодости, — негромко заметил он, обращаясь к коллегам. — Тот же разворот плеч, та же порода. Кеша, ты посмотри, как она несёт голову. Это же не современная суета, это — достоинство.
Иннокентий Михайлович, прислонившись к дверному косяку, довольно щурился. Теперь он не экзаменовал, он опекал юное дарование.
— Вы сегодня в финале второго акта, Бравицкая, сделали жест рукой… чуть в сторону, к кулисе. — Он подошёл ближе и осторожно коснулся её локтя. — Оставьте его. Это был жест Ермоловой в «Орлеанской деве». Я не знаю, откуда вы его вытащили, из каких глубин памяти, но это было… святотатственно прекрасно.
«Зубры» Малого, когда-то смотревшие на неё с холодным прищуром, теперь соревновались за право подсказать ей «ту самую» интонацию или принести чай в металлическом подстаканнике. Соня стала для них не просто талантливой дебютанткой, а живым мостом в их собственное золотое прошлое.
— Теперь мы вас в обиду не дадим, — отрезала Ангелина Степановна, вкладывая в ладонь Сони крошечный старый веер. — Это реквизит самой Турчаниновой. Она благословила бы вас, деточка. Сегодня вы доказали им, что такое настоящая школа.
— Айда на банкет! — гаркнул откуда-то из глубины коридора голос режиссёра. — Живо, живо, пока шампанское не выдохлось!
Пространство за кулисами взорвалось смехом, голосами и движением. Соню подхватили, закружили, целовали в обе щеки. А она всё ещё сжимала в руках скромный Галкин букетик, чувствуя, как по лицу сами собой текут слёзы, и улыбалась, не вытирая их.
Сегодня она была дома.
Шумный зал ресторана в Доме актера гудел, как растревоженный улей. Эти стены ещё помнили голоса Ермоловой и Станиславского, а старые официанты, седые и важные, двигались между столиками с невозмутимостью придворных дипломатов. Сегодня здесь праздновали премьеру. Густой аромат табачного дыма мешался с запахом коньяка, а за каждым вторым столиком сидели легенды. Бокалы звенели в такт громким тостам, и здесь, в неформальной обстановке «актёрки», иерархии размывались.
Верочка, особа земная, смешливая и бесконечно далёкая от всех «священных трепетов» сцены, чувствовала себя здесь на редкость уютно. Пока Соню за центральным столом осаждали вопросами маститые критики и седовласые мэтры, Верочка решительно взяла в оборот Виктора у барной стойки.
Она стояла, опасно покачивая бокалом с шампанским, и смотрела на молодого актёра снизу вверх с лукавым прищуром.
— Послушай, Виктор, — Верочка бесцеремонно поправила актёру лацкан пиджака, — на сцене ты мне, честно говоря, не приглянулся. Слишком уж серьезный. А вблизи ты… — она сделала паузу, рассматривая его лицо, — гораздо симпатичнее. И улыбка у тебя, оказывается, есть. Очень даже обаятельная.
Виктор, всё ещё не отошедший от адреналина и триумфа, чувствовал себя совершенно дезориентированным. После Сониной муштры этот игривый тон казался ему чем-то инопланетным.
— Это… это образ. Грим, понимаешь? — пробормотал он, тщетно пытаясь вернуть себе вид большого артиста. — Дисциплина духа. На сцене я не принадлежу себе.
Верочка расхохоталась, и этот смех — звонкий, «гражданский», абсолютно неотрепетированный — заставил нескольких «зубров» за соседним столиком оторваться от коньяка и обернуться.
— Ой, да брось ты, я же шучу! — она сделала глоток шампанского и придвинулась ближе, обдав его ароматом сладких духов. — С Соней всё ясно, она у нас теперь святая великомученица от искусства, вся в образе. А ты-то сам живой человек? Или у тебя вместо сердца тоже реквизит из папье-маше?
— Я… я живой, — выдавил он, глядя в её смеющиеся глаза и чувствуя, как «дисциплина духа» позорно дает трещину. — Кажется.
— Вот и отлично, — Верочка победно улыбнулась и поставила бокал на стойку бара. — Тогда оставь этот кислый виноград и пошли на улицу. Прогуляемся до Пушкинской. Там воздух, весна и ни одного занудного служителя муз. Идем?
Соня сидела в окружении мэтров, но её внимание мгновенно выхватило движение у выхода. Она увидела спину Виктора. Он галантно придерживал дверь перед смеющейся Верочкой, и в его осанке уже не было той железной выправки, которую она так мучительно из него выбивала. Он снова стал обычным парнем.
— Софья Николаевна, ну вы совсем нас не слушаете! — шутливо погрозил пальцем старый критик, подаваясь вперёд над тарелкой. — Мы тут уже до хрипоты спорим: чья это была интонация в сцене с Фёдором? Неужели самой Пашенной?
Соня открыла рот, чтобы ответить, но её перебил официант. Он ловко лавировал между тесными столиками и замер прямо перед ней, протягивая на подносе крошечный, сложенный вчетверо листок плотной бумаги.
— Просили передать вам, — негромко произнёс он. — Строго в руки.
Разговоры за столом на мгновение стихли. Ангелина Степановна заинтересованно вскинула бровь, а Смоктуновский замер с поднятым бокалом, не сводя с девушки проницательного взгляда.
Соня развернула записку. Почерк был каллиграфичным — буквы казались старомодными, с длинными, изящными росчерками, какие бывают только в старых письмах, написанных гусиным пером.
«Сегодня на сцене вы не играли, вы — воскрешали. Я жду вас у памятника Гоголю через полчаса. Приходите одна, если не побоитесь».
Подписи не было.
— Ну, что там, деточка? — не выдержала Ангелина Степановна, подавшись вперёд. — Тайный поклонник? Стихи в вашу честь?
Соня медленно сложила листок и спрятала его в сумочку. Лицо её снова стало непроницаемым, как на сцене.
— Всего лишь приглашение, — тихо ответила она.
Она поднялась, оправляя платье. Взгляды мэтров жгли спину, но Соня уже не принадлежала этому шумному залу. Внутри неё вновь проснулась та холодная, собранная тишина, которой её учила «тень» Элеоноры Аркадьевны.
— Простите, дорогие мои, — она мягко коснулась плеча Ангелины Степановны. — Воздух ресторана кружит голову, мне нужно немного пройтись.
Смоктуновский проводил её долгим, понимающим взглядом. Он не спросил «куда?», он лишь чуть заметно кивнул, словно знал: такие записки не приходят обычным смертным.
Вслед за ней последовал Вадим, стоявший в стороне и не смеющий приближаться к мэтрам.
— Я провожу вас, Соня, если вы не против, — заявил молодой актёр.
— Это очень кстати, — согласилась девушка, и они вдвоём покинули здание Дома актёров.
Выйдя на Тверской бульвар, Соня полной грудью вдохнула ночной московский воздух. Начало мая дышало сыростью и надеждой. До памятника Гоголю было минут десять неспешного шага, но сердце уже отсчитывало иной ритм.
