Кто мог знать о «воскрешении»? Кто в современной Москве пишет гусиным пером?
Соня рассказала коллеге о странной записке и далее они шли молча. Вадим держался рядом, словно верный паж, интуитивно чувствуя: сейчас Соня для него — не просто коллега и даже не мастер, а недосягаемая, пугающе красивая женщина. Свет фонарей дробился в лужах, превращая Тверской бульвар в призрачную декорацию.
— Вадим, — глядя перед собой, тихо произнесла Соня, — спасибо, что не оставили меня одну.
— Да что вы, Соня Николаевна... — он запнулся, подбирая слова. — Я бы всё равно за вами пошёл. Даже если бы вы не разрешили.
Она едва заметно улыбнулась, но ничего не ответила.
— А вы не боитесь вот так одна по ночному городу? — вдруг спросил он, косясь на её профиль. — Ну, эта записка... Вдруг там какой-нибудь сумасшедший?
— Боюсь, — рассмеялась Соня. — Но любопытство сильнее страха.
Вадим хотел что-то добавить, но промолчал, лишь крепче сжал кулаки в карманах пальто.
Наконец, спустя десять минут они вышли к памятнику. У подножия, словно окутанный густой сизой дымкой, замер тёмный силуэт. Человек в старомодном длинном пальто и шляпе с опущенными полями стоял неподвижно, глядя на бронзового Гоголя так, словно вёл с ним беззвучный разговор.
— Подождите меня здесь, — тихо сказала Соня.
— Но, Соня Николаевна... — начал было Вадим, делая шаг вперед.
— Здесь, — повторила она твёрже, и он подчинился.
Соня сделала шаг вперёд, потом другой. Подошвы её туфель почти бесшумно ступали по мокрому асфальту.
Девушка замерла. Вблизи незнакомец оказался обычным стариком, если бы не его кожа — она будто светилась изнутри странным жемчужным светом. Глаза его были глубокими и неподвижными, как темные омуты. От него веяло не дряхлостью, а чем-то неизмеримо древним — самой вечностью.
Вадим, оставшийся у скамьи, вдруг почувствовал, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Время вокруг памятника Гоголю сгустилось, превратившись в вязкий, застывший эфир. Звуки машин мгновенно стихли, сменившись едва слышным гулом — словно где-то в вышине вибрировала музыка сфер.
— Вы… — Соня судорожно выдохнула, и её голос отозвался эхом, будто они стояли не в сквере, а под сводами огромного пустого собора. — Кто вы?
Старик чуть склонил голову. Едва заметная улыбка коснулась его губ.
— Разве это так важно, девочка? — спросил он. Голос его оказался неожиданно молодым и сильным, совершенно не подходящим этой ветхой оболочке.
— Важно, — твёрже произнесла Соня, хотя внутри всё дрожало от страха. — Вы прислали записку. Вы знаете про Элеонору. Я имею право знать, с кем говорю.
Старик помолчал, разглядывая её с каким-то отрешённым любопытством.
— Ты смелая, Софья. Или отчаянная. А может, просто слишком усталая.
— Наверное, всё вместе, — ответила она, чувствуя, как к ней понемногу возвращается уверенность. — Но это не ответ на мой вопрос.
— Настоящий театр умирает, девочка, — сказал он, словно не слыша её, глядя куда-то сквозь. — Он превращается в ремесло, в торговлю, в суету. Та искра, что жгла сердца ещё четверть века назад, почти угасла. Мне нужен был проводник. Сосуд, чистый, чтобы принять в себя весь опыт и мудрость Элеоноры Аркадьевны.
— Проводник? — переспросила Соня. — В сосуды не вселяются, их разбивают.
Старик улыбнулся — на этот раз шире, почти по-человечески.
— А ты ещё и остра на язык. И это очень хорошо.
— Ничего хорошего тут не вижу, — возразила Соня. — Это значит, что я не такой уж и чистый сосуд.
— Идеально чистых не бывает, — он сделал шаг вперёд. Под его подошвой не хрустнул даже гравий — он двигался словно по воздуху, едва касаясь земли. — Но ты для этого подходишь практически идеально.
Соня сглотнула.
— И что теперь? Вы заберёте Элеонору Аркадьевну обратно?
— Нет, — тихо сказал он. — Я пришёл спросить: готова ли ты? Потому что чем глубже погружаешься, тем труднее дышать обычным воздухом. Ты уже чувствуешь это, не правда ли?
Соня молчала. Он был прав. Она чувствовала это.
— А что со мной там будет? — Это уже Элеонора Аркадьевна вышла на первый план.
Старик снова усмехнулся, и в этой улыбке промелькнуло что-то внеземное.
— Вы, Элеонора Аркадьевна, просто спите там, в своём будущем. И пока находитесь здесь, в теле Сони, — он ткнул сухим пальцем в тёмное московское небо, — там время не сдвинулось ни на секунду. Для того мира вы замерли в вечности.
Элеонора Аркадьевна, чей голос теперь отчётливо зазвучал в интонациях Сони, холодно прищурилась. Она привыкла доверять только партнёрам по сцене — и только после сотой репетиции.
— Красивая мизансцена, — наконец обронила она с той самой мхатовской горчинкой. — Значит, я здесь — в командировке? В гостях у этой милой девочки?
— Не в гостях, Элеонора, — мягко поправил старик. — Вы — её наполнение. Без вас она была бы лишь красивым фасадом, а без неё вы — лишь бесплотное эхо. Вы нужны друг другу, чтобы этот «храм», — он кивнул куда-то в сторону Театральной площади, — не превратился в склад декораций.
Соня почувствовала, как внутри неё снова происходит этот странный сдвиг — личности перемешивались, как краски на палитре. Страх отступал, сменяясь огромным, пугающим осознанием своей миссии.
— А когда я исполню то, что вы задумали? — спросила Элеонора уже не своим, а девичьим голосом.
Старик медленно надел шляпу, и его силуэт начал таять, сливаясь в сизой дымке памятника Гоголю.
— Тогда ты сама решишь, чей поклон будет последним, — донёсся его голос уже словно с небес. — Иди, Софья. Твой паж замёрз.
Звуки города ворвались в сознание с оглушительной силой. Вадим, стоявший у скамьи, вдруг дёрнулся, словно от удара током, и кинулся к ней.
— Соня Николаевна! — Вадим почти выкрикнул её имя, делая резкий шаг вперед. — Ну, слава богу... Вы вдруг замерли как вкопанная! Пять минут стояли неподвижно, смотрели в одну точку, будто с самим Николаем Васильевичем беседовали! Что за чертовщина здесь творится?
— Ничего особенного, — тихо произнесла Соня, медленно прокручивая в голове каждое слово, сказанное этим странным «стариком».
— Как это — ничего? — Вадим подошёл вплотную, заглядывая ей в глаза, пытаясь поймать ускользающий взгляд. — Соня, вы стояли как мраморное изваяние. Я... я шагу ступить не мог, будто меня к асфальту приклеили.
