пил⁈ Перед глазами возникла страничка из армейской методички — своей новой памяти я тоже больше не удивлялся… и не радовался. Иногда забвение — благо, а незнание — залог спокойного сна и отличная профилактика невроза.
Ну вот на кой черт мне сейчас информация, что употребление воды из непроверенных источников может привести к дизентерии, холере, ботулизму, криптоспоридиозу, лихорадке Денге, гепатиту А, легионеллезу, тифу. А еще можно подцепить гельминтоз (глистов, проще говоря), аскаридоз и лептоспироз. Не говоря об отравлении фтором, свинцом и ртутью.
Честное слово, я бы легко без нее обошелся, еще здоровее бы был. Психически — так точно.
Так прошло часа три. Резервуар наполнялся, на мой взгляд — очень медленно, гораздо медленнее, чем уходило время. Может быть, уже хватит? Если контакт не получится, так механизм работает, я долью?
Я встал… наверное, слишком резко. Или нога затекла.
Пока занимался прикладной гидрологией, я тут слегка набрызгал. Ботинок соскользнул… неловко взмахнув руками я полетел вниз, еще успев подумать — отлично, что не успел закрыть задвижку, а то — конец, без вариантов. А так ничего страшного — вода поднимется и я поднимусь.
Меня обожгло холодом, потом голова взорвалась болью — похоже, падая я ухитрился удариться о бортик.
Как там в романах? Милосердная тьма поглотила сознание героя, последняя мысль его была о родине, долге (карточном?), целомудренном поцелуе героини или несвершенной мести.
Моя последняя мысль была о том, что, возможно, я не единственный, кто упокоится в этом иле. Крыс тут точно до чертиков. Но на кишечную палочку и прочие радости теперь можно забить.
* * *
Голова не просто болела, раскалывалась от пульсирующей боли. Очаг был где-то в районе затылка… Не похмелье и не давление, они ощущаются совсем иначе. А вот так бывает, когда мощно приложишься… или тебя приложат. Как пишут в протоколах: «тупым твердым предметом». Почему именно тупым? Если бы острым, вряд ли я бы вообще очухался.
Глаза открывать не хотелось. Откуда-то всплыла уверенность, что ничего хорошего не увижу. Но пересилил себя и открыл, сила воли плюс характер!
Мог бы и не открывать, все равно темно, как в заднице.
На секунду я даже испугался, подумал — ослеп. От удара головой — очень запросто, но нет, слава высшим силам — где-то сзади обнаружился слабенький источник света и тепла. Последнее было актуально. Хрен знает почему я чувствовал себя замерзшим, как цуцик.
Перед глазами танцевали темные круги, мир медленно но верно замедлял вращение. Вслед за ощущением холода пришла память: катакомбы, узкие проходы, сырость, запах плесени… И этот проклятый скользкий камень, на который я наступил.
Вспомнил, как падал в воду. Боль, темнота… А где же я сейчас?
Этот свет значит, что рядом кто-то есть, верно же? Просто так, из ниоткуда, свет с теплом в пещере не возьмутся.
Попытался что-то сказать, позвать, но из горла вырвался лишь хрип. Сверху, в темноте, послышалось шуршание и вроде бы негромкие шаги. Затылок обдало жаром, источник света и тепла приблизился. Я рефлекторно зажмурился, но потом заставил себя снова открыть глаза.
— Да не бойся ты, мил человек, не бойся. Живой ты, слава Богу. А то уж думали, что… — голос был совершенно незнакомый.
С трудом, я повернул голову. Из темноты выплыла лампа — я видел такие музее и на раскопках, но те были в очень плохой степени сохранности, настолько, что зажечь ради эксперимента не получалось.
Прикольная штука, напоминала глиняный полузакрытый чайничек с отверстием для верхнего конца фитиля. Внутри, должно быть, масло или жир. Больная голова сработала как надо и выдала мне название: жирник. Или — каганец.
От жирника взгляд переместился к державшей его руке: крепкая мужская кисть с выступающими венами. Неровные, квадратные ногти с черными полосками, «трауром». Или, как говорила мама — огородом, картошку сажать можно.
Мужчина…точнее, мужик. А еще точнее — ролевик. Судя по детальной проработке костюма, скорее — реконструктор. В очень крутой реплике поддевки, отрезной и сосборенный в талии, застегнутой на одну сторону на крючках. Поверх был привычно наброшен чапан или чуйка из синего сукна. Внизу штаны, наверное — не увидел. Зато бороду рассмотрел: густая, черная, слегка вьющаяся. Она торчала лопатой чуть не с полторы ладони длиной.
Уважаю! Ради игры такое отрастить. Я если несколько дней не бреюсь, становлюсь раздражительным, могу даже матом обругать.
Не сразу я заметил красные, заплывшие глаза.
— Стало быть, ты с небес к нам спустился? — спросил он, уставившись на меня, как на чудо. — Одежа-то твоя, не видано такой! А сапоги… ой, странные сапоги-то. Поди, немецкие али хранцузские? Глянь-ка, бабка, как у него рубаха-от блястит! А портки, портки как бы не из змеиной кожи! Может, он и не с неба, а из-за моря? Как те, что надысь на корабле приехали?
Робко приблизилась женщина… бабкой ее можно было назвать только для игры или в шутку, лет сорока, а то и меньше. Бледная, с тонким, но каким-то замученным лицом. Бухгалтер, что ли, после квартального отчета они как-то так и выглядят.
Ну, значит, правильно решила на ролевку съездить, перезагрузиться. И тоже подготовилась: платок, повязанный так плотно, что из под него не выбивается ни волоска, «сак» — жакетка с небольшими буфами на плечах из тисненого черного плюша, длинная суконная юбка.
Женщина коснулась моей руки, осторожно, как будто опасаясь прикосновения к чему-то чужому. Ее пальцы были худыми и холодными, и я почувствовал, как пробежал по телу мороз.
Что они несут? Заигрались или думают, что я тоже в игре? Какое небо, какой корабль?
— Ты ж, мил человек, не пугайся, — тихонько заговорила женщина, ее голос звучал как ручеек: мягко, успокаивающе, — Мы ж тебе помочь хотим. Отойди от воды, озяб ты, видишь?
Они помогли мне сесть, укутали одеялом и дали глотнуть какой-то крепкой жидкости. Мне показалось, что это водка, но такой горькой и крепкой я никогда не пробовал. От одного глотка «загорелось» горло, и я закашлялся.
— Не спеши, мил человек, — посоветовал мужчина, — Вот, и посиди, отдохни.
Я смотрел на них, пытаясь понять, где я и что происходит.
— Ты речь то понимаешь, или того, немец?
— Понимаю, — пробормотал я, еле ворочая языком, который стал вдруг непослушным и как будто увеличился в размерах, — не немец. И даже не француз.
— Говоришь чудно… Из господ будешь? Может тебя, того, благородием называть надо? Тогда
