этикета поклон. — С кем имею честь?
— Канцеров Викентий Кузьмич. Декан кафедры прикладной магии, — старичок-божий одуванчик пронзил меня острым, требовательным взглядом, в котором плясали ироничные искорки.
— Раевский Федор Михайлович, — еще раз поклонился я.
— Это не тот ли Раевский, который, явившись неизвестно откуда, за полгода стал ярлом Пограничья и, вопреки слухам о кровавом палаче и диком варваре, заполонившим свет, поразил нашего дорогого Ларса Густавовича фундаментальными знаниями в магических науках? — усмехнулся дедуля.
Я слегка скривился.
— Я не хотел бы афишировать свое посещение Академии…
— Простите, молодой человек, — ученый вмиг стал серьезен. — Старость не сдержанна. Но вы не переживайте — господин Протасов никому ничего не скажет. Так ведь? — дедушка так посмотрел на бывшего вахтера, что лицо того вмиг приобрело землистый оттенок, а на лбу выступили бисеринки пота.
— Конечно-конечно, господин профессор… Никому… Никогда… — ничтожество ползло на ягодицах, помогая себе руками, бросая затравленные взгляды то на декана, то на меня и пытаясь при этом кланяться.
— Господин Протасов, встаньте! — а профессор-то умеет говорить командным голосом. Куда только старческое дребезжание делось? — Люди должны ходить ногами. Даже такие черви, как вы. Бегом в Департамент управления персоналом, и чтобы через час я вас на территории Академии не видел. С начальником Службы безопасности и ректором я вопрос согласую. Хамы не могут служить в нашем учебном заведении.
— Слушаюсь, господин профессор! — усатый вскочил и резво ринулся вглубь двора.
— Как рванул, — задумчиво произнес суровый дедок, глядя вслед улепетывающему Протасову. — Порой думаешь, что знаешь о магии и физике всё, но потом находится вот такой уникум, играючи опровергающий законы природы одним своим существованием.
Профессор вытащил из кармана пиджака переговорник и, вызвав кого-то, в несколько предложений описал ситуацию. Я не прислушивался, что ему ответили, но Канцеров с довольным видом убрал артефакт обратно и, покачав головой, посмотрел на меня испытующим взглядом.
— Вы к ректору, молодой человек, я правильно понял?
— Да, хотелось бы переговорить с профессором Юнгом.
Не часто в последнее время меня называют молодым человеком. Но, по всей видимости, профессура Академии чинами и титулами не заморачивается. Да и ни к чему им это. Более чем уверен, что у Канцерова и титул имеется, и регалий поболее моих наберется.
— Ну что ж, пойдемте, — профессор взмахнул рукой и энергично зашагал по дорожке в сторону утопающих в зелени корпусов. Мне не оставалось ничего иного, как поспешить за ним.
Интересная у меня поездка выдалась. Третий встреченный — и каждый по-своему занимателен. И Канцеров этот… Где-то я такую фамилию слышал… Канцеров… Канцеров… Вэ Ка…
— Простите, Викентий Кузьмич…
— Слушаю вас, молодой человек, — профессор слегка сбавил шаг.
— А «Метрика эфирного поля в условиях нестационарной электромагнитной нагрузки» случайно не ваша работа?
— Вот как⁈ Вы изучали мою монографию? Но она издавалась ограниченным тиражом, только для участников симпозиума по эфирным взаимодействиям!
— Она есть у профессора Юнга. И у его племянника.
— И что же могло заинтересовать человека вашего склада в моей работе? — профессор практически остановился, вперив в меня сканирующий взор.
— Я ярл Пограничья, Викентий Кузьмич. Аномалия и ее физика — не праздное любопытство и не теоретический интерес. Это вопрос выживания. Вы, например, знаете, что ваше уравнение плотности мана-потока в проводящей среде не работает при концентрации энергополя свыше восьми и восьми десятых энергона на кубический аршин?
— Откуда такие выводы? — в грудь мне уткнулся сухой, как ветка, и острый, как гвоздь, палец. — Такую концентрацию невозможно получить даже в лабораторных условиях!
— Она высчитывается. Из ваших же уравнений. А еще вы, видимо, не бывали в глубине аномалии. Там есть места и с большей концентрацией. Правда, для эксперимента они слабо пригодны в силу своего воздействия на экспериментатора, — улыбнулся я.
Всё, я его зацепил. Канцеров — мой! Юнг хорош, Юнг гений! Но он гений увлекающийся, авантюрист. А Канцеров методичен и системен. В своих работах он максимально близко подобрался к теории, на основании которой работал Воронцов. Просто Викентий Кузьмич пока не понял прикладное значение своих выкладок. Но объяснять значение его исследований я пока не буду.
А вот заинтересовать профессора удалось. К научно-исследовательскому корпусу мы подходили почти друзьями. Теперь привлечь его к работе над артефактами не составит большой проблемы. Только, как всегда, есть «но». Огромное. Захотят ли профессора дать клятву о неразглашении? И выпустят ли они меня отсюда с моими знаниями? Потому что Канцеров такой же фанатик от науки, как и Юнг, только немного более сдержанный. Вопрос, конечно, интересный! И ответ на него я получу очень и очень скоро — вон та размахивающая руками и громко орущая на моего знакомого вахтера фигура не кто иной, как дорогой наш Ларс Густавович Юнг.
Профессор стоял на крыльце, широко расставив ноги, и напоминал рассерженного филина. Белая борода топорщилась, очки в тонкой золотой оправе сползли на кончик носа, а правая рука с зажатой трубкой бумаг энергично рассекала воздух перед носом насмерть перепуганного Протасова.
— … Безобразие! — донеслось до меня. — Мне безразлична репутация «Ока», пусть с вами разбирается ваше начальство, но вы позорите Академию, а этого я допустить не могу!
Быстро здесь разносятся новости. Мы едва успели дойти от КПП до корпусов, а ректор уже в курсе инцидента. То, что Юнг лично занялся вахтером, меня не удивило. Для профессора престиж Академии — вопрос почти сакральный. За свое учебное заведение он и Лодброкам не побоится в их медвежий шерстяной загривок вцепиться.
— О вашем поведении я буду вынужден сообщить лично Его Светлости князю Юрию Мстиславовичу. Всё, ступайте. Не хочу вас видеть!
Протасов, трусливо кинув на меня злобный взгляд, исчез за углом с такой скоростью, что я заподозрил использование магии.
— А, вот и вы, дорогой мой! — Юнг резко развернулся. — Полгода! Полгода ни слуху ни духу! Я уж думал, вы там совсем одичали в своем Пограничье!
— Рад видеть вас в добром здравии, Ларс Густавович, — я подошел и с улыбкой протянул профессору руку, которую он тут же с энтузиазмом затряс.
— «В добром здравии»! — передразнил он, но в глазах уже плясали веселые искорки. — А кто будет мои нервы беречь? Вы мне что обещали⁈ Когда состоится экспедиция⁈ И не рассказывайте мне тут про войну! Вздор! Всё вздор, кроме науки! — он
