киевляне упорно продолжают именовать Вознесенским спуском. Ну и ночная прогулка по Подолу. Весело, конечно, и познавательно. Зато гораздо безопаснее, и это перекрывает все неудобства.
Ночной жизни в городе почти нет. Большей частью население в койках, смотрит сны, и путешествие наше прошло практически в одиночестве.
— Ты извини, но деда я освободил, чтобы он там на полу не кончился, — сказал Михаил, когда мы уже шли по тёмным переулкам Подола.
— Да ты мог спокойно всех развязать, ничего бы это не изменило, — ответил я. — Руки-ноги у них затекли, пока они там валялись, броситься на нас не вышло бы. Телефон не работает, тревожной кнопки нет. А старика сейчас посадят, и помрёт он в тюрьме или на этапе.
Напарник только тяжело вздохнул.
— На-ка, вот, мешок лучше понеси. Мне уже всю спину отбило этими тубусами, — добавил я.
* * *
Во двор я зашёл первым и случившееся наблюдал не с самого начала. Михаил сзади вдруг странно ухнул, а потом я услышал, как что-то большое упало на землю, а вслед за этим так знакомо затарахтели тубусы в мешке.
Напарник мой лежал лицом вверх и его неслабо колотил припадок. Добра этого я насмотрелся достаточно. Поэтому сразу опустился на колени и схватил голову, чтобы он не разбил её, когда очередная судорога приподнимет, а потом бросит вниз.
Закончилось всё довольно быстро, но в себя он не пришёл, просто задышал ровно, и глаза под закрытыми веками забегали как во сне. Всю эту красоту я наблюдал в боковом освещении от упавшего фонарика, которым Миша подсвечивал себе дорогу.
Блин, вот только этого мне и не хватало. Кто там вспоминал стишки про санитарку Тому? Получай, что просил. Я взял напарника подмышки и потащил к флигелю, благо, до него оставалось совсем немного, шагов пять.
Уже открыв дверь, я посмотрел на Манины окна. Темно, не светится. Вот и хорошо. Меньше знаешь — крепче спишь. Вроде и нет в падучей ничего преступного, но время нашего появления, плюс непонятный груз… Мало ли что баба сболтнёт, даже без всякой задней мысли.
Втащил Михаила внутрь, и вернулся за мешком и фонариком. С напарником хуже не будет, а следы скрыть лучше побыстрее. В комнате я раздел Мишу и уложил на кровать. Беглый осмотр привёл к обнадёживающим результатам: голову не разбил, язык не прокусил, штаны сухие. Сейчас он должен поспать, а потом проснуться и удивиться. Про припадок болезные не помнят никогда.
Самое стрёмное, конечно, когда припадки идут один за другим. Но я гнал от себя эту мысль, чтобы не приманить лихо.
Вместо лечебного сна Миша вдруг резко сел на кровати, а потом и встал на ноги.
— Ого, быстро ты, — заметил я. — Как здоровье? Голова не болит?
Но напарник ничего не ответил, а вдруг ринулся к двери.
— Давай, болт, не сиди, скорее тащи пулемёт! Не видишь? Что ж ты разлёгся?
Ага, Болт — это его корефан, а не железка. И у нас тут вторая серия дивного кино под названием «Сумерки». И это не хрень про вампирцев, а когда клиент после припадка начинает метаться и ничего не понимает. Тут в наших условиях выход один, как в камере — свалить и привязать к кровати. А потом остаётся ждать, когда пройдёт.
Уложил я Мишу не сразу, пришлось немного помучиться. В ход пришлось пустить даже подштанники, рубахи и простыню. Страшнее второго припадка ему сейчас уже всё равно ничего не светит. А вот нам — ещё как.
* * *
Очухался Михаил часа через три. Что он там гнал — неважно, помнить не будет. А вот когда затих и уснул, я успокоился. Но развязывать не стал, на всякий случай.
Потом знатно протопил печку, так, что жарко стало, и меня тоже сморило. После такой весёлой ночки, в первую очередь, хочется поспать. Поэтому пробуждение напарника пропустил.
— Эй! Что за хрень? — разбудил меня голос Михаила. — Кто привязал? Ты, Лёня?
— Сейчас развяжу, — проворчал я.
— Что случилось хоть? — продолжал доставать Миша, пока я его освобождал от пут.
— Я так понимаю, раньше припадков у тебя не было?
— Что ты городишь? Какие, нафиг, припадки?
— Эпилепсия, болезнь такая есть. Слышал?
— У меня? Да ты… — и он вдруг замолчал. Дошло.
— Первый раз?
— Я же служил. Не было. Иначе меня бы из армии попёрли в три секунды.
— Думаю, тебе стоит там, у нас, показаться в больничке. Узнать, откуда ветер дует.
— Да понятно… Но как? — схватился за голову Михаил.
— Не знаю. Ясен перец, никому не скажу. Дело это только твоё.
— Который час?
— Восьмой. Утра, конечно.
— Слушай, соберёшь барахло наше? Что-то у меня слабость… Полежать бы. Извини. Просто поезд в два часа, нам бы на него, чтобы побыстрее…
— Отдыхай, сделаю.
* * *
На вокзале милиции нагнали — будто ждали поезд если не с вождём, то с Кагановичем точно. И шмонали всё, что больше дамской сумочки. Из-за этого движение застопорилось, на досмотре встали очереди, но вместо возмущённых воплей народ только тихо гудел. Разве что мелкие детишки плакали кое-где.
Михаил ехал в гражданке, форму надевать не стал. Хотя она и лежала в чемодане — сам видел, когда собирал вещи. Под кителем и шинелью притаились рядком тубусы. Впрочем, нет, сапоги. Их он обул. Но сейчас полстраны так ходит.
В очередь напарник влезать не стал. Он двинулся, раздвигая толпу, и никто даже не попытался его остановить.
— Вы куда, гражданин? — кинулся наперерез ему молоденький мент.
— В кассу брони, — махнул перед его глазами ксивой напарник. — Этот товарищ со мной.
Глава 13
Билеты по брони мы получили, хотя кассирша бегала что-то уточнять. Михаил ждал спокойно, и я рядом с ним тоже переживать не стал. Ментовские кордоны мы прошли без задержек. Теперь уже беспокоиться не о чём. Вряд ли у кого хватит фантазии рыться в чемодане кренделя, который в такой кассе билеты берёт.
В купе напарник грузно опустился на диванчик, даже не расстегнув пуговиц на пальто.
— Тяжко мне. Башка трещит. Лягу, наверное.
Я потянулся к дверце, чтобы закрыть купе, как вдруг в коридорчике остановился лобастый дядька с налысо бритой головой и недовольно проворчал:
— Мирошник, ну что вы там копаетесь?
— Сейчас всё
