Двойной удар цветущей сакуры - Рина Львович

Рывок Ёсихиро был точным. Почти. Всего лишь полшага в сторону отделили девушку от кровавого удара и спасением. Острие ее катаны в молниеносном ответе оказывается приставленным к шее парня. Всего только одно плавное движение, и этот сукин сын отправится к праотцам! Но почему же рука не идет дальше, завершая смертельную дугу?

— Ася, нет! — голос Касуми разрезал воздух.

Капитан слышала его сквозь пелену адреналина и принятого решения. Этот мерзавец, решив с ней поиграть, сам превратил ее в боевую машину без права выжить. Удар по руке, и катана падает на татами, а лицо Аси замкнуто в ладонях Фукуи, которая пытается вернуть подругу обратно из-за грани, разделившей жизнь и смерть.

Тишина, наступившая после того, как катана с глухим звоном упала на татами, была абсолютной. Даже дыхание, казалось, замерло в этом огромном зале. Ёсихиро стоял неподвижно. Его шея была открыта, кожа на том месте, где только что было острие клинка, всё ещё хранила холодок стали и легкую царапину от острия. Он не моргнул. Не отшатнулся. Он просто смотрел на Асю поверх плеча Фукуи, и в его взгляде не было страха. Там было что-то другое — странная смесь удивления и... возможно, признания.

Араками, прижавшийся к стене, медленно выдохнул, понимая, что только что разрядка этой ситуации стоила кому-то жизни. Или, по крайней мере, могла стоить. Косуми держала лицо подруги в своих ладонях, чувствуя, как под пальцами бьется пульс, как дрожат мышцы от перенапряжения.

— Всё, — тихо, но твердо сказала Фукуи, глядя подруге в глаза. — Ты сделала выбор. Ты не переступила черту. Ты сильнее, чем твой гнев. Слышишь? Ты сильнее.

Ёсихиро медленно опустил руки. Он сделал шаг назад, отступая от девушек, и его голос, когда он заговорил, был неожиданно тихим.

— Твоя подруга права, — сказал он, глядя на Асю. — Ты могла меня убить. Ты не сделала этого. Это значит, что ты не просто зверь. Ты воин, который умеет останавливаться. — Он помолчал, переводя дыхание. — Я был неправ. Твои «гены» и «демократия» имеют значение. Потому что они позволили тебе сохранить контроль там, где любой самурай из моего клана уже обагрил бы пол кровью. — Воин поклонился. Не глубоко, не смиренно, но это был поклон равного равному. — Я запомню этот урок. А теперь... — он поднял голову, и в его глазах мелькнула тень той самой стальной искры, — предлагаю закончить этот спарринг ничьей. Иначе моя мать останется без наследника, а это испортит ей аппетит за ужином.

— Неенааавииижууууу! — зашипела Ася освобождаясь от мягких рук подруги. — Я! Тебя! Ненавижу! И запихни этот поклон себе в свою аристократическую задницу, придурок!

Если до этого момента Ёсихиро пытался быть великодушным победителем (или проигравшим), то эта фраза сработала как детонатор. Его лицо снова окаменело, а бровь дернулась. Слово «придурок» в сочетании с пожеланием засунуть поклон в определенное место было настолько чуждым и диким для ушей наследника клана Минамото, что он на мгновение просто завис, пытаясь переварить услышанное. Араками, который только начал приходить в себя, снова рухнул на маты, но теперь он не смеялся — он буквально задыхался от восторга, прижимая руки к лицу.

— О боги... — простонал первый сын клана сквозь пальцы. — Ёси, она только что... она только что послала тебя на все четыре стороны самым изощренным образом! Я официально заявляю: я влюблен в этих женщин!

Ёсихиро медленно повернул голову к брату, и тот мгновенно замолчал, почувствовав исходящую от него волну ледяного бешенства. Затем наследник снова посмотрел на Асю. Его глаза сузились. Признание силы было одним, но терпеть подобное хамство — совсем другим.

— Твой язык работает быстрее твоего мозга, — отрезал самурай, и в его голосе снова зазвучал металл. — Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Это даже удобно — ненависть делает воина сосредоточеннее. Но запомни одну вещь: в этом доме я всё еще тот, кто решает, будешь ли ты завтра завтракать или будешь чистить конюшни до конца месяца. Он резко развернулся, взмахнув хакама, и направился к выходу из зала. — Свободны, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — И если я еще раз услышу подобные... «демократические» пожелания в свой адрес, я заставлю тебя переписывать кодекс чести клана Минамото от руки. Десять раз. Когда он вышел, в зале осталась только тяжелая тишина и Касуми, которая с облегчением выдохнула, глядя на всё еще кипящую от ярости подругу.

— Если останешься жив, — бросила в уходящую спину морпех.

Второй сын клана замер в дверном проеме. Его спина на мгновение напряглась, а плечи стали еще шире, словно он пытался сдержать внутренний рык. Он не обернулся — не стал давать ей удовлетворения видеть его лицо, но в зале отчетливо послышался короткий, резкий выдох. Это не был смешок, скорее сдавленный звук человека, который впервые в жизни столкнулся с кем-то, кто не просто не боится его, а открыто желает ему смерти. Араками, наблюдавший за этой сценой, медленно поднялся с матов, его глаза сияли почти фанатичным блеском. Он посмотрел на блондинку с нескрываемым восхищением, как смотрят на человека, который только что в одиночку взорвал пороховой склад.

— Знаешь, — прошептал он, подходя к девушкам с кошачьей грацией, — я всегда считал своего брата нерушимой скалой. Но ты... ты только что нашла в этой скале трещину. И, клянусь всеми предками, я буду с огромным удовольствием наблюдать за тем, как эта трещина будет расти. И, Ася... береги свой язык. Он может стать твоим самым сильным оружием или самой короткой дорогой к эшафоту.

— Решил стать моей второй целью? — капитан перевела взгляд на первого господина. В нем не было угрозы или заигрывания. В нем был приговор клану Минамото.

Араками, который уже почти вышел из зала, остановился. Он медленно обернулся, и на мгновение его привычная маска лукавого трикстера сползла, обнажив что-то более глубокое и темное. Взгляд Аси Горной не был похож на гнев его младшего брата — это была не вспышка пламени, а холодный, расчетливый лед. Она смотрела на него не как на человека, а как на препятствие, которое подлежит устранению. Араками почувствовал, как по позвоночнику пробежал настоящий, животный холодок. Это было то самое чувство, которое испытывает добыча, когда понимает, что хищник уже выбрал точку удара. Мужчина молчал несколько секунд, всматриваясь в её глаза. Затем он медленно, почти благоговейно, улыбнулся. Но эта улыбка больше не была заигрыванием — она была признанием опасности.

— «Второй целью»... — повторил