Двойной удар цветущей сакуры - Рина Львович

он, пробуя слова на вкус. — Как поэтично. Значит, я не просто развлечение в твоих глазах, а часть плана по зачистке? — Он сделал один короткий шаг назад, словно инстинктивно увеличивая дистанцию безопасности. — Знаешь, Ася-сан... в этом доме все либо боятся Ёсихиро, либо пытаются ему подражать. Но ты — первая, кто смотрит на нас обоих как на мишени. Это... освежает. — Он снова склонил голову набок, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. — Я не буду обещать тебе покорности, но обещаю одно: если ты действительно решишь стереть нас с лица земли, я буду тем единственным в этом проклятом клане, кто будет аплодировать тебе с самого края могилы. — С этими словами он исчез за дверью, оставив после себя шлейф из тревожного предвкушения и осознания того, что в поместье Минамото только что появилась сила, которой плевать на их титулы, их честь и их жизни.

Когда шаги братьев затихли в коридоре, Касуми осторожно положила руку на плечо подруги.

— Ну что, непобедимый боец... кажется, мы только что официально объявили войну самому влиятельному человеку в этом доме. Теперь нам точно будет не скучно добираться до нашего мира.

Ася подняла оброненную катану и с должным уважением к оружию, вернула меч на его законное место. Девушки вышли из тренировочной, где снова наткнулись на Арками, который, оказывается, продолжал наблюдать за пленницами. Расслабившееся было лицо блондинки, снова приобретает суровый, сосредоточенный вид.

— Я предлагаю перемирие. — Первый сын клана поднимает руки вверх в качестве примирительного жеста. — На один день. Без интриг, без подстав, без попыток превратить вас в наложниц или солдат. Просто день, чтобы вы пришли в себя и поняли, что даже в аду можно найти уютный уголок, если знать, с кем пить чай. Что скажешь, Ася-сан? — Мужчина обращался к морпеху, но смотрел при этом на Касуми, словно искал поддержку. — Или ты предпочитаешь начать войну на два фронта прямо сейчас?

— Хочу тишины. — Ответила Ася уставшим голосом. — И блинчиков.

Фукуи не выдержала и громко рассмеялась.

Араками замер, его брови медленно поползли вверх. Он ожидал чего угодно: удара в спину, ледяного отказа, даже новой порции отборных ругательств, но «тишины и блинчиков» не было в его списке возможных сценариев. На мгновение в зале снова воцарилась та самая тишина, о которой просила блондинка, но теперь она была наполнена искренним, почти детским недоумением первого сына клана. Он перевел взгляд с серьезного, как скала, лица Аси на заливающуюся смехом Косуми.

— Блинчиков... — медленно повторил мужчина, и в его голосе послышалось искреннее восхищение. — Боги, вы действительно из другой реальности. В моем мире люди просят о помиловании или о золоте, а вы требуете жареного теста. — Ар снова улыбнулся, но теперь в этой улыбке было меньше яда и больше любопытства. Перемирие было принято — не потому, что он стал добрым, а потому, что эта странная смесь из смертоносной ярости и любви к выпечке заинтриговала его больше, чем любая борьба за власть. — Договорились. Один день тишины и... гастрономических изысков, — Араками изящно развернулся, уже планируя, как он будет донимать повара, чтобы тот приготовил что-то максимально похожее на «блинчики». — Я лично прослежу, чтобы даже муха не пролетела мимо ваших дверей без моего разрешения. Его голос понизился до шепота, словно парень открывал собеседницам великую тайну — Только имейте в виду: Ёсихиро не ест блинчики. Он питается исключительно дисциплиной и чужими страданиями. Так что если увидите его в коридоре — просто притворитесь мертвыми. Это работает безотказно.

Взмахнув на прощание веером, молодой человек с тихим смешком он наконец исчез, оставив девушек в компании их собственного смеха и внезапно наступившего, относительного спокойствия.

Вернувшись к себе в комнату под косыми взглядами жителей поместья, подруги обнаружили чан с водой и полотенца. Фукуи помогла подруге обтереться, а затем они обе переоделись в домашнее кимоно, которое им приготовили невидимые слуги.

Через некоторое время сюда вошла Сумико и пригласила девушек в малую чайную комнату, выходящую в сад.

17

В самом сердце обширного поместья клана Минамото, среди вековых кедров и журчащих ручьев, скрывалась маленькая чайная комната — убежище от суеты мира, от бренных дел войны и политики. Её скромное убранство отражало принципы ваби-саби, прославляя простоту, естественность и мимолётную красоту.

Путь к ней начинался от главного дома по извилистой каменной тропинке, поросшей мхом, мимо искусно подстриженных кустарников и низкорослых сосен. Подходящий к ней гость должен был пройти через низкий вход, нидзиригучи, вынуждающий любого, даже самого знатного воина, склониться в знак смирения и уважения к пространству, где царила гармония.

Внутри комната была невелика, едва вмещая несколько татами. Её стены, покрытые шероховатой глиняной штукатуркой бледно-серого или землистого оттенка, поглощали свет и звуки, создавая атмосферу глубокого покоя. Никаких ярких цветов, никаких отвлекающих элементов — всё было призвано успокаивать глаз и душу.

Мягкий, рассеянный свет проникал сквозь тонкие бумажные сёдзи, отбрасывая на татами узоры теней от веток, едва касавшихся внешней стороны окна. Воздух был чист и прохладен, чуть влажен, с едва уловимым ароматом старого дерева и свежей земли.

Центральное место занимала токонома — ниша в стене. В ней располагался единственный, но тщательно подобранный предмет искусства: скромный, но выразительный свиток (какэмоно) с каллиграфией мудреца или пейзажем, и рядом — икэбана, лаконичная композиция из одной ветки цветущей сакуры в простой керамической вазе. Ничего лишнего, лишь то, что способствовало созерцанию и размышлению о преходящей красоте мира.

В углу, встроенный в пол очаг — ро — служил источником тепла и сердцем чайной церемонии. Над ним на крюке висел чугунный чайник (кама), из которого тихонько доносилось умиротворяющее пение кипящей воды, «шум сосен на ветру». Рядом, на лакированном подносе, лежали тщательно отобранные инструменты: простая, но изысканная чаша для чая (чаван), бамбуковый венчик (часэн) и нефритовая ложечка (чашаку) — каждый предмет был произведением искусства, выбранным за свою историю, текстуру и форму.

Здесь, в этом уединённом уголке, воин снимал свои доспехи — не только физические, но и душевные. Забывал о битвах, о чести, о долге. Он становился просто человеком, погружённым в ритуал приготовления чая, где каждое движение было выверено и наполнено смыслом. Звук льющейся воды, аромат матча, тепло чаши в руках — всё это уносило его далеко от жестокости мира, даруя момент истинного просветления и гармонии.

Малая чайная комната была не просто строением; она была вратами в иной мир, мир внутреннего покоя и самопознания, доступный лишь тем, кто умел ценить истинную простоту и безмолвие, воплощением