всем, что попадётся.
От наносимых мною ударов дешёвое оружие ломалось в моих руках, что лишь усиливало горечь от осознания безвозвратной утраты.
Мой лоб уже натурально горел. Остывать же он начал, когда я понял, что убивать больше некого. Я стоял в окружении трупов и тяжело дышал, истекая кровью. Это была самая настоящая бойня, и основным мясником в ней оказался я. Струящаяся из моих ран кровь смешивалась с кровью врагов, стекая в лужицы на полу.
Я достал стрелу из шеи, которая серьёзно мешала дышать. И лучше бы я этого не делал, так как после этого артериальная кровь брызнула фонтаном. Одной рукой я пытался зажать рану, а второй нащупал кристалл. Не знаю, как без него я буду подниматься вверх, но сейчас надо было просто выжить.
При поглощении белой энергии мой организм внезапно сказал: «Ну всё! С меня хватит!» Имелось в виду, что меня обуяла такая невыносимая усталость, что я буквально валился с ног. Остатками сознания я сжимал руку с кристаллом, продолжая лечение, но в какой-то момент глаза сами закрылись, и я погрузился в сон.
Я надеялся, что вновь попаду на план смерти. Всякие бумагомаратели любят описывать её царство как тёмное обречённое место, где нет ни намёка на радость, а лишь сплошное отчаяние и боль. Однако отчаяние и боль преследовали меня в жизни. Владения же смерти были пропитаны покоем и умиротворением. Хаос в голове сменялся порядком, и ты понимал, что теперь всё будет так как должно быть. Смерть — это самый главный и справедливый судья. Именно она поддерживает баланс во вселенной. Каким бы сильным ты не был, чего бы ты не добился, какое могущество бы ты не получил, всё равно в конечном итоге ты окажешься на её суде. Это и есть настоящее равенство. Холоп и царь будут одинаково стоять перед ней, и никакие богатства не смогут её подкупить.
Можно прожить скромную жизнь крестьянина, но в итоге попасть в эдемские сады за свою доброту. А можно повелевать странами и армиями, но в итоге гореть в преисподней, как обычный воришка. И уже не будут иметь значения ни звания, ни титулы, ни статус. Смерть уравнивает всех.
Мне никто не декларировал эти истины, и лишь мимолётно касаясь плана смерти, я впитал их самой своей душой.
Но сейчас я был не в её царстве. Я стоял посреди чёрной выжженной пустыни, на вершине такой же чёрной пирамиды. Свинцовое тяжёлое небо полыхало сотнями молний вокруг. Страх давно притупился во мне, но сейчас мне было страшно. Не из-за молний или раскинувшихся угнетающих пейзажей. Мне было страшно из-за того, что это место показалось мне слишком близким и родным. И тут, обернувшись, я увидел отражение своего зла. Он был олицетворением моей жестокости. Всего того ужасного, что таилось во мне и что я пытался сдерживать. Но все эти годы он питался и рос. Питался обидами, ненавистью и отчаянным бессильным гневом. Он сам и был этим гневом.
Передо мной стоял Разрушитель. Точная моя копия с пустотой бездны вместо глаз. И после того как я взглянул в эту бездну, его губы прохрипели:
— Вернись ко мне!
Меня сковало оцепенение, когда его рука схватила меня за горло. Я испытал невообразимый гнев, захлестнувший моё сознание и, закричал, что было мочи.
С этим криком я и проснулся. Вокруг было чуть светлее, чем я ожидал, и, протерев глаза, я осмотрелся. Это уже была не яма. Платформа поднялась сама собой, пока я был в отключке. Сейчас надо мной нависали грубые стены, которые я уже когда-то видел. Не именно эти, но похожие. Это были стены Чёрного Храма. Неужели я выбрался на поверхность?
От осознания этого факта я даже не сразу понял, что сжимаю в руке иссушенный кристалл, а все мои раны уже восстановлены. Да и не до этого сейчас было. Вдоль стен храма стояли никассы. Очень много.
Я отбросил в сторону пустой камень и привычно потянулся рукой за спину, но она загребла лишь пустоту. Я всё никак не мог привыкнуть, что ни одного из моих мечей больше не было.
Не сводя взгляда с толпы, я сместился чуть влево, где лежало мёртвое тело одного из сборщиков и наклонился, чтобы подобрать его оружие. Но глаза сами невольно опустились на труп, а я задался вопросом от увиденного: «Это же сколько я спал?»
Дело в том, что мертвяк выглядел как египетская мумия. Настолько иссохшим было его тело. Да и оружие не определялось как артефактное.
Никассы никак не реагировали на мои действия и спокойно ждали, пока я подойду к следующему бедолаге. Он был точно таким же высушенным, а все его предметы были просто вещами без толики силы.
Жаба внутри меня заскреблась, сетуя на то, сколько добра похерено на этой долбаной платформе. И тут я судорожно начал проверять свои вещи. К счастью, они всё ещё сохраняли свои свойства.
Я вздохнул и наклонил шею в разные стороны разминаясь:
— Ладно, козлятки, погнали! Я готов!
Но вместо того, чтобы устроить кровавую баню, никассы открыли рты и одним хором проговорили:
— Я рад, что ты готов. Поздравляю с завершением сбора урожая.
Я даже немного опешил и не нашёл, что сразу сказать.
— У меня только две части, — наконец ответил я.
— Бессмысленно пытаться меня обмануть, дитя, — вновь хором ответили никассы.
— Меня? — не понял я. — Кого это меня? Вас же тут много.
— Здесь лишь я, — вновь протянул хор.
— И кто же ты?
— Эдиммуаттакль.
Я снова подзавис. Произнести это имя я вряд ли когда-нибудь смогу, но вот его смешное звучание я запомнил ещё в лабиринте.
— Ты же вроде там остался, внизу? Разве нет?
— Я здесь. Я там. Я везде. А теперь прошу пройти ко мне ближе.
Никассы расступились, образуя коридор, ведущий куда-то вглубь храма.
Сначала я хотел было воспротивиться, как обычно. Но без оружия и большинства умений кидаться на всю эту толпу… Можно было бы попробовать, конечно. Но мне даже стало интересно, что это за Эдим… Эдимуа… Эдик короче.
Поэтому я медленно побрёл в указанном направлении. Храм, как я говорил, был похож на тот, что был на Эбисе. Но, кажется, был чутка поменьше. А ещё в эбисальской пирамиде не было здоровенных врат, как те из которых я призвал бесчисленную орду монстров.
Остановившись у этой арки, в которой переливалась антрацитом истинная бездна, мне даже стало не по себе. Я обернулся, увидел за спиной окружившую меня толпу.
— Я жду тебя, — подгоняла
