ухо востро. И если что — докладывай мне. Пригляди за этим Фоминым.
— Уж я-то пригляжу, — кивнул Степаныч.
— Всё, иди работай.
Румянцев вышел из кабинета в тяжёлых думах.
* * *
Я убрал бумаги со стола в сейф, взял папку, сложил туда направление на полиграф, посмотрел на часы: пора выезжать. Хотел зайти в кабинет к Степанычу, чтобы предупредить, что меня сегодня уже не будет. Но тут он сам к нам завалился.
— Фомин, ты куда это собрался? — вскинул он бровь на меня.
— Да вот, на полиграф надо смотаться.
— Так там же очередь на месяц или два вперед. Ты уже, что ли, тестирование проходишь?
— Ну да.
Степаныч глянул на Эльдара и Игоря, моих соседей по кабинету:
— Идите, хлопцы, покурите.
— Так мы же не курим, Владимир Степанович.
— Идите покурите, я сказал, — понастойчивее повторил он.
Те с понурым видом и вздохами, будто их на тридцатиградусный мороз выгнали, вышли из кабинета. Когда дверь закрылась, Степаныч задумчиво проговорил, сам вдруг закуривая сигарету:
— А ты сам-то хочешь стать старшим опером?
— Скажу честно, — ответил я. — Не рвусь пока. Дел по горло. Но Еремеев сказал писать рапорт и срочно ехать на полиграф. Ну… Не вижу смысла отказывать новому начальнику.
Я внимательно посмотрел на него.
— Что-то вы, Владимир Степанович, не в своей тарелке будто.
— А ты не знаешь? — буркнул он.
— А-а, — усмехнулся я. — Еремеев сказал, что я мечу на ваше место, да?
— А ты откуда слышал? — вспыхнул Степаныч.
— Мне он сказал почти то же самое, но только про вас, — улыбнулся я. — Что Акела промахнулся, что хватка у вас не та, что продлевать или не продлевать срок службы — он ещё думает. Предельный возраст и всё такое.
Степаныч тяжело выдохнул.
— Так и сказал? — проговорил он.
— Слово даю.
— Вот чёрт… тьфу ты, блин, — выдохнул Румянцев. — А я уж было подумал на тебя. Поверил.
— Ну как же так, Владимир Степанович, — улыбнулся я. — Вы же с моим отцом работали. И такое про меня подумали?
— Извини, Фомин, — потупил он взгляд. — Тот ещё интриган наш новый подполковничек.
— Не просто так он здесь, — высказался я осторожно, но и не так чтобы вскользь.
— Ну, — скривился Степаныч. — Он же мне прямо сказал: за Фоминым, мол, надо приглядывать.
Я усмехнулся.
— Кто бы сомневался. Вот только зачем ему всё это?
— А хрен его знает, — пожал плечами Румянцев.
— Ну, тогда мы будем за ним оба приглядывать.
— Ну да… — протянул Степаныч. — Что за игру он затеял, этот Валентин Валерьевич? Его амбиции явно выходят за рамки нашего ОВД. Мало ему здесь разбега. Для чего его вообще сюда посадили? Слишком быстро всё-таки его сюда перевели после Верёвкина.
— Я тут кое-над чем работаю, — сказал я. — Если у меня будут доказательства, я вам всё расскажу.
Румянцев вынул сигарету изо рта, опустил руку с дымящимся окурком и воззрился на меня.
— Что за загадки, Фомин?
— Пока не могу сказать, — твёрдо произнёс.
— Говори, я твой начальник.
— Нет.
— Да что такое! Я сказал — говори.
Голос Румянцев, конечно, не повышал, но настаивал как мог.
— Не могу пока.
— Блин… — фыркнул он. — Упрямый ты, как твой батя.
— Наверное, — кивнул я.
— В смысле, наверное? Уж я точно знаю.
— Со мной он никогда упрямым не был, — улыбнулся я, хоть разговор у нас со Степанычем и был серьёзный. — Но обещаю: как только будут доказательства, всё расскажу. Мне понадобится помощь.
— И что-то мне подсказывает, — задумчиво сказал Степаныч, — что это всё связано с нашим новым начальником.
— Вероятно. Скорее всего.
Я направился к двери.
— Ладно, поехал я на полиграф. Пусть Еремеев думает, что всё идёт по его плану.
Начальник снова тяжко вздохнул.
— Давай, удачи, — сказал Степаныч. — Только смотри… не говори, что пьяным за рулём ездил. И что травку курил. Всё это потом против тебя обернут.
— Да я ж не дурак, — отмахнулся я. — И потом… Не ездил я пьяным за рулём. И травку не курил.
— А, ну молодец, — закивал Степаныч. — А то много новобранцев на этом сыпется.
* * *
Я сидел в кабинете у полиграфолога. Это была женщина средних лет, с острыми чертами лица и таким же острым носом, больше похожая на персонажа из злой сказки. Улыбка у неё была едкая, цепкая, и при этом она буквально сканировала меня взглядом без всякого прибора.
Она методично подключала датчики: на грудь — для считывания дыхания, на руку — ловить пульс, на пальцы — регистрировать потоотделение. Я устроился в кресле, которое подозрительно напоминало электрический стул. Само оно было деревянным, но обито кожей. Не хватало только обруча на голову, и параллель с картиной казни была бы полной.
Полиграфолог подключилась к ноутбуку.
— Сейчас, Егор Николаевич, мы откалибруем систему под вас.
Я мысленно обратился к напарнице:
— Иби, объясни пока, как калибруется полиграф.
— Сейчас она попросит тебя заведомо солгать, — ответила Иби. — Полиграф зафиксирует реакцию и введёт её как параметр лжи. Потом попросит сказать правду и, соответственно, зафиксирует параметр правды. У каждого человека физиологические реакции разные — дыхание, пульс, потоотделение. Потому это и нужно, создать индивидуальные точки отсчета.
— Тогда будем калибровать по-умному, — мысленно сказал я. — Нужно просто увеличить диапазон — правда-ложь, ведь так?
— Да, — ответила Иби. — Когда тебя попросят солгать, специально подумай о чём-нибудь плохом. Реакция будет сильнее, пик выше, и калибровка уйдёт вверх.
— Так, так, так… — постучала тем временем полированными ноготочками по столу полиграфолог.
Она посмотрела на экран, а затем на меня.
— Егор Николаевич, сейчас я задам вопрос, а вы сознательно скажете заведомую ложь. Например, я спрошу: вас зовут Иванов Иван Иванович, а вы ответите «да».
Она щёлкнула мышкой.
— Итак, вас зовут Иванов Иван Иванович?
— Да, — сказал я.
И в этот момент я специально подумал о том, что теперь мне придётся решать ещё и вопрос с нашим новым начальником — Еремеевым.
Теперь я был уже точно
