class="p1">Три.
На четвёртой секунде мох шевельнулся. Я увидел движение. Тонкие ризоиды на краю фрагмента, те самые недоразвитые корневые нити, которые еле-еле цеплялись за грунт, потянулись к капле — медленно, как корни тянутся к воде в замедленной съёмке. Один ризоид коснулся края капли, второй обогнул её сбоку.
Они обволакивали каплю, после чего втягивали её.
За десять секунд капля исчезла полностью. Мох впитал её, и на поверхности не осталось ни следа, ни блеска, ни плёнки.
Потом цвет начал меняться.
Это было похоже на то, как утренний свет заливает тёмную комнату: не сразу, а волной, от центра к краям. Бурый превращался в тёмно-зелёный. Тёмно-зелёный — в густой изумрудный. По поверхности мха прошла рябь серебристого отлива, как будто кто-то провёл кистью с металлической краской.
Я подался ближе. Сощурился, пытаясь разглядеть детали.
Ризоиды удлинились. Те три нити, что впитали каплю, выросли на глазах. Они были белыми ещё секунду назад, а теперь наливались зеленью, уплотнялись, ветвились. Из основания фрагмента полезли новые корешки.
Сердце ускорилось. Я положил ладонь на край грядки и закрыл глаза.
Витальное зрение включилось на четвёртом выдохе. Мир за закрытыми веками вспыхнул красками. Грядка мха горела тремя пятнами: фрагмент номер один — ровное зелёное свечение, стабильное и спокойное. Номер шесть — бледнее, но тоже ровное. А номер пять…
Номер пять полыхал.
Яркая зелёно-серебристая вспышка в том месте, куда упала капля. Энергия расходилась от центра фрагмента концентрическими кругами, как расходятся волны от камня, брошенного в воду. Ризоиды светились, каждый отдельной ниткой тёплого света, пульсирующего в ритме, который я чувствовал всем телом.
Мох не просто впитал экстракт — мох проснулся.
Я открыл глаза. Руки дрожали не от страха, от жуткого возбуждения. Мозг работал на полных оборотах, перебирая аналогии, выстраивая цепочки.
Это же чертов стимулятор!
Серебристая трава — иммуностимулятор экосистемы. Она не убивала патогены, не была антибиотиком и не разрушала структуру заражённых тканей. Она усиливала здоровые. Помогала им расти, укореняться, бороться.
Наро не лечил болезнь — он усиливал здоровое тело, чтобы оно само подавило инфекцию.
Как иммуномодуляторы в земной медицине, интерфероны, интерлейкины, тимозин. Они не атакуют вирус напрямую, а подстёгивают иммунную систему пациента, чтобы та справилась самостоятельно. Организм знает, как бороться с болезнью, ему просто иногда не хватает ресурсов.
Три капли экстракта в трещину скалы над Жилой. Жила впитывала, как мох впитал каплю. Здоровые ткани Жилы получали стимул, усиливались, и на два дня подавляли «крик».
Я встал и прошёлся по комнате. Ноги болели, голова гудела от бессонницы, но мысли были острые, как скальпель.
Масштаб, который казался мне невозможным, имел другую логику. Старик не пытался вылечить всю Жилу — он обрабатывал конкретную точку, трещину, через которую Жила контактировала с корневой сетью леса. Запечатывал брешь в иммунитете, как хирург запечатывает брешь в стенке сосуда.
Если бы Наро обработал десять таких точек, он бы удержал чистую зону на две недели. Двадцать точек — месяц. Достаточно, чтобы эпидемия прошла мимо.
Но старик работал один. С сухим порошком, дававшим тридцать процентов выхода, от силы. На одних ногах, без помощника, без карты всех трещин.
У меня был концентрированный жировой экстракт. Восемьдесят-девяносто процентов выхода — втрое сильнее, чем то, что мог получить Наро. И у меня был Тарек, который знал дорогу.
Я остановился у стола и посмотрел на чашку с серебристо-зелёной жидкостью. Три столовых ложки. Двенадцать-пятнадцать «капель» по объёму трубки Наро. Четыре-пять обработок, если по три капли на точку.
Мало. Отчаянно мало, но вчера у меня не было ничего.
Оставался один тест — плесень.
Я подошёл к горшку. Поднял тряпку. Культура лежала на жировой подложке спокойная, концентрические кольца ровные, запах грибной и тёплый. Я взял палочку, которой мешал экстракт, и снял с кончика тончайшую плёнку серебристого жира. Поднёс к питательной среде рядом с культурой, не касаясь самих колец плесени, и осторожно мазнул по жиру в сантиметре от ближайшего края грибницы.
Если экстракт токсичен для грибков, то плесень погибнет, и я потеряю единственную культуру. Но если токсичен, лучше узнать сейчас, на микродозе, чем потом обнаружить, что два лекарства несовместимы.
Я накрыл горшок и отодвинул в угол. Результат будет через сутки. Может, через двое. Плесень растёт медленно.
Я выпрямился и почувствовал, как из тела разом уходит всё напряжение последних двадцати часов. Ноги стали ватными, глаза жгло, и мир слегка покачивался, как палуба в слабую качку.
Нужно поспать хотя бы час. Хотя бы…
Я подошёл к окну. Утренний туман лежал между домами. Частокол темнел за ним неровной линией.
Крик ударил по ушам так, что инстинктивно схватился за край стола.
— Лекарь! К колодцу! Живо!
Я был у двери раньше, чем успел подумать. Копьё осталось у стены, я не стал возвращаться. Перескочил через порог, чуть не упал, выровнялся, побежал через двор.
Дрен стоял у колодца, опираясь на палку. В левой руке у него деревянное ведро. Лицо бледное, перекошенное. Рядом Горт, выскочивший из дома Аскера — видимо, ночевал при Варгане.
— Что? — Я подошёл, тяжело дыша.
Дрен протянул ведро.
Вода выглядела чистой — прозрачная, без осадка, без мути. Я наклонился, понюхал — ничего. Зачерпнул ладонью, поднёс к губам.
И замер.
Еле уловимый привкус, на самой границе восприятия. Металлический, как если лизнуть медную монету.
Я сплюнул. Вытер рот тыльной стороной ладони.
— Когда?
— Только что. — Дрен облизнул губы. — Набрал ведро, как всегда. Попробовал. И вот…
— Вчера пробовал?
— Вечером чистая была. Точно чистая — я не дурак, знаю, как вода должна быть.
Горт стоял рядом и переводил взгляд с меня на Дрена и обратно. Лицо белое. Он тоже понимал, может, не до конца, может, не в медицинских терминах, но понимал: что-то случилось с водой. С единственной чистой водой в деревне.
— Цвет? — спросил я, вглядываясь в ведро.
— Чистая, как всегда. Прозрачная.
Ещё не рыжая. Металлический привкус — это первый маркер. По записям Наро и по тому, что я знал о загрязнении подземных вод: сначала привкус, потом лёгкое помутнение, потом цвет, потом смерть. От привкуса до порыжения от трёх до семи дней.
Я набрал воды в ковшик и поставил на край колодца. Присел перед ним, положил ладонь на мокрый камень, и закрыл глаза.
Витальное зрение. Четвёртый выдох. Мир вспыхнул.
Вода в ковшике светилась бледным голубоватым свечением — живая, пригодная. Но в самой глубине, на дне ковшика, я разглядел тончайшие нити бурого цвета, как кровеносные капилляры в воспалённой ткани. Они пульсировали едва заметно, медленно, но пульсировали.
Мор
