за плечо и молча указал: четвёртый, которого я не заметил, сидел в кустах в пяти шагах от нашей тропы, и его руки были не в земле, а на собственных коленях, и он не двигался. Мёртвый? Или выключенный, ждущий сигнала? Я не стал выяснять, обошли.
Тарек остановился на гребне невысокого подъёма и поднял руку. Мы замерли. Он постоял секунду, повернулся ко мне и кивнул вправо.
Я поднялся рядом с ним и увидел восточный склон.
…
Граница выглядела так, как будто кто-то провёл линию по земле и сказал: «Здесь жизнь, а здесь смерть, и между ними не будет ничего».
Слева от нас лес мёртв — та же бурая кора, те же потухшие наросты, тот же кислый запах разложения, который преследовал нас от самых ворот. Земля здесь была серой, утоптанной, и корни деревьев, выступавшие из почвы, покрыты тёмной слизью, блестящей в скудном свете, как мокрый асфальт.
Справа живой лес — зелёный мох на камнях мягкий, пружинящий, с каплями утренней влаги, мерцающими в полумраке. Листья шевелились от лёгкого движения воздуха, и биолюминесцентные наросты горели ровным зеленовато-голубым светом не ярко, но достаточно, чтобы видеть тропу. Пахло влажной землёй, хвоей и чем-то сладковатым.
А между ними, по самой линии разлома, в трещине, которая шла вдоль гребня, где бурые корни одних деревьев почти касались зелёных корней других, рос красножильник.
Не три куста, как говорили собиратели, а десятки. Густая полоса шириной в два-три шага и длиной, насколько хватало глаза, покрывала линию разлома сплошным ковром восковых листьев с красными прожилками, и от этого ковра поднимался запах — горький, смолистый, густой.
Тарек присвистнул тихо, сквозь зубы.
— Вчера тут три куста было, — прошептал он. — Три. Я сам отмечал.
Красножильник не просто рос на границе живого и мёртвого леса. Он рос именно здесь, потому что здесь нужен. Иммунная реакция организма-леса на вторжение, пограничная застава, выставленная этим миром в точке, где мицелий наступал, а корни здоровых деревьев ещё держали оборону. Эти кусты были лейкоцитами размером с предплечье, и их горький запах был оружием, которым планета-лес пыталась остановить инфекцию.
Я опустился на колени у самой границы туда, где бурый корень больного дерева почти касался зелёного корня здорового, и прижал левую ладонь к земле.
Контур замкнулся быстрее, чем когда-либо, как будто энергия ждала моего прикосновения и рванулась навстречу, как вода, прорвавшая плотину. Водоворот в солнечном сплетении раскрутился с такой силой, что я непроизвольно выдохнул, и воздух вышел из лёгких рывком, как при ударе в живот.
Глубинный пульс ударил по рёбрам.
Здесь, на границе, он был в разы сильнее, чем у стены деревни.
Корни здоровых деревьев резонировали с этим пульсом, как камертоны. Каждый удар проходил по ним, и они отвечали.
Красножильник не был просто иммунным ответом леса — он был побочным продуктом чего-то гораздо более глубокого, того, что пульсировало внизу, под Жилой, под корнями, под всем, что я знал и понимал, того, что девочка-ретранслятор назвала одним словом: «Корень».
Энергия текла через контур свободно, обильно, с такой плотностью, что я чувствовал, как клетки сердца откликаются на неё быстрее обычного.
Четыре минуты. Я считал удары, и каждый удар был маркером: первый, второй, третий, четвёртый. На четвёртом оторвал ладонь от земли, и контур оборвался, и мир сжался обратно до размеров человеческого тела.
Перед глазами повисла золотистая табличка:
[Обнаружен эффект: «Пограничный резонанс»]
Контакт с корневой сетью на стыке
живой/мёртвой зоны.
Прогресс культивации: +3% за 4 минуты
Рекомендация: сеансы по 4–5 минут с перерывами.
Сорок один процент. Если бы я мог приходить сюда каждый день, если бы можно было просто сесть у этой границы и медитировать часами, путь к Первому Кругу Крови сократился бы с месяцев до недель. Но между «если бы» и реальностью стояли двадцать восемь обращённых, подземная решётка мицелия и полторы сотни новых, идущих с юго-востока и севера.
Я поднялся на ноги.
Тарек стоял в пяти шагах, между мной и ближайшим обращённым, и его поза не изменилась за все четыре минуты. Он видел, что я делал, и не спрашивал, потому что давно перестал спрашивать о вещах, которые не понимал, и начал просто доверять и это стоило больше, чем что-либо.
— Режьте, — сказал я Дагеру и Эдису, указывая на полосу красножильника. — Ветки длиной в руку. Не ломайте, а режьте ножом, чисто, под углом. И не трогайте лицо после того, как возьмёте ветку, иначе сок жжёт глаза.
Дагер кивнул и присел на корточки. Его нож, короткий и широкий, вошёл в стебель первого куста, и красножильник отозвался — густая капля янтарного сока выступила на срезе и потекла по лезвию, блестя в тусклом свете, как капля расплавленного воска.
Эдис работал быстрее, чем я ожидал. Страх, который сковывал его у ворот, здесь трансформировался в лихорадочную энергию — руки мелькали, нож резал, ветки летели в мешок одна за другой, и на его лице было выражение человека, который нашёл единственный способ справиться с ужасом.
Я отошёл на два шага и присел у крайнего куста. Нож вошёл в землю рядом с корнем красножильника аккуратно, медленно, как скальпелем обходят крупный сосуд: отделить корневой черенок с комком земли, не повредив ризоиды, не оборвав тонкие белые нити, которыми он был вплетён в корневую сеть деревьев. Если удастся пересадить три-четыре черенка внутри деревни, у стены, где корни ясеня подходят к поверхности, то через несколько недель у нас будет собственный источник красножильника, и экспедиции за ворота перестанут быть необходимостью.
Если через несколько недель деревня вообще будет существовать.
Первый черенок вышел с комком тёмной земли, пронизанной белыми нитями корней. Я обернул его мокрой тряпкой, которую Горт положил в мешок вчера вечером, и отметил про себя, что парень подумал об этом без моей подсказки, что само по себе говорило о росте, который я старался поощрять. Второй черенок потребовал больше времени, так как корень ушёл глубже, и пришлось копать ножом, чувствуя, как лезвие скребёт по камню. Третий вышел чисто, с полной корневой системой, и я обернул его тряпкой, убрал в мешок и поднялся.
— Сколько? — спросил я Дагера.
Тот развязал горловину мешка и заглянул внутрь. Губы зашевелились — похоже, считал.
— Сорок две, — сказал он. — Может, сорок три — я сбился ближе к концу.
Больше, чем достаточно. Тридцать на периметр, десять в запас, две-три на новую партию бальзама. Мешки были тяжёлыми, ветки красножильника плотные, мясистые, набитые соком,
