тогда его прозвали «Кровавый орел». Тебе надо объяснять почему? — Наталья, отхлебнув вина, взглянула в глаза Гелии.
— И вы после этого… вы спите с ним? — вырвалось у Гелии.
Анастасия вдруг резко подалась вперед, и ее изуродованное лицо оказалось совсем близко.
— А ты думаешь, за что я его люблю? — спросила она жестко. — За красивые глаза? За умение танцевать и сочинять удивительные стихи? За то, что он играет на нескольких музыкальных инструментах и поет как Аполлон? Нет, Гелия. Я люблю его за то, что для врагов он — чудовище. За то, что те, кто посмел тронуть меня, сдохли. А кто не успел на встречу с Хель, у тех еще все впереди. И если бы он посадил Бореньку на кол или сделал из него орла, я бы только поаплодировала. И отблагодарила. Как только любящая женщина может отблагодарить любимого мужчину. Потому что если он так защитил каких-то простолюдинок, представь, на что он способен, ради своей женщины. Впрочем, зачем представлять. Ты это видела сегодня на хольмганге. Адашеву повезло, что он оказался сильным воином и сражался, как подобает мужчине. Иначе, все могло бы очень сильно затянуться. И тебе это вряд ли бы понравилось. В отличии от нас с Наташей, — Анастасия тепло улыбнулась «сестре». Та ответила такой же открытой доброй улыбкой.
Гелия смотрела на подругу и не узнавала ее. Та самая Тасия, с которой они вместе учились в гинекее, которая блистала на приемах, которая мечтала о выгодном замужестве и блистательной жизни при дворе… Куда она делась? Перед Гелией сидела другая женщина. Жесткая, холодная, с глазами хищницы, которая нашла свою стаю и готова рвать глотки за вожака.
— Он изменил тебя, — тихо сказала Гелия.
— Нет, — покачала головой Анастасия. — Изменили меня совсем другие люди. А Федя, — она тепло и уютно назвала его домашним именем, — просто дал мне понять, кто я на самом деле. И что я могу. А могу я многое. И ты, кстати, тоже. Просто не знаешь об этом.
Наталья, наблюдавшая за этим разговором, усмехнулась.
— Ты ее пугаешь, Настя.
— Пусть пугается, — пожала плечами та. — Страх — хороший учитель. Главное, чтобы он не превращался в ужас. Ужас парализует. А страх заставляет думать. Ее уже пытались убить. Кто сказал, что это не повториться?
Гелия сделала большой глоток вина, пытаясь унять дрожь в руках. Мысли путались, скакали с одного на другое. Образ Рагнара, который с теплотой и заботой интересовался ее самочувствием, тонко и изысканно шутил и интересно рассказывал занимательные истории, никак не желал соединяться с тем чудовищем, которое рвало глотки своим врагам и, по рассказам собственных жен, хладнокровно вырезал целый род.
Перед глазами встала недавняя дуэль.
Площадь, залитая багряным светом заходящего солнца и Рагнар — пугающе спокойный, двигающийся с ленцой матерого хищника. Против него Адашев неуловимо быстрый и текучий, как ртуть. Его магия заставляла воздух звенеть, словно натянутая струна.
Гелия помнила, как в какой-то момент ей показалось, что ярл обречен. Океан магической энергии, от которой гудело пространство, а воздух наполнялся едким, царапающим горло запахом озона, должен был поглотить его, перемолоть, сжечь, уничтожить.
Но ярл просто шагнул вперед. В это бушующее алчное облако упорядоченной и послушной воле человека маны. Он не стал защищаться или уворачиваться. Рагнар просто проигнорировал атакующее заклятие противника, шагнув ему навстречу. Безмятежно, словно в теплую набегающую морскую волну.
Гелия не заметила, когда Рагнар появился из яростно завывающей воронки, жаждущих уничтожить все живое магических потоков. Внезапно буйство энергий стихло, и в воцарившейся тишине раздался хруст — сухой и отчетливый, будто кто-то наступил на сухую ветку. Лицо Адашева исказилось от боли и непонимания, из горла вырвался вой боли. Переломанные одним небрежным движением противника руки дуэлянта повисли безжизненными плетьми.
А ярл… Он даже не поморщился. В его взгляде не было ни ярости, ни триумфа. Только глубокое, бездонное равнодушие. Когда его пальцы сомкнулись на горле противника, время для Гелии словно замедлилось. Она видела, как вздулись жилы на руках Рагнара, как фонтан алой крови брызнул в лицо, превращая его в жуткую маску с тускло поблескивающими безразличием глазами.
Он стоял совершенно неподвижно, удерживая умирающего на весу, пока жизнь не покинула тело Адашева. В тот момент от Рагнара исходила такая волна первобытной мощи, что Гелии захотелось упасть на колени и закрыть голову руками, лишь бы не попасть под этот могучий, всесокрушающий каток.
Произошедшее не было похоже на дуэли, проводимые в Империи, где даже смерть обставлялась красиво — с декорациями, актерами, восторженной массовкой. Это было обычное хладнокровное убийство. И когда Рагнар, вытирая кровь платком, обернулся к Борису Шуйскому, Гелия поняла: князю не просто страшно. Он заглянул в саму бездну. И бездна в ответ лишь скучающе зевнула.
Равнодушие Рагнара к жизни высокородных врагов испугало патрикию куда сильнее, чем сама казнь. Для него они не были врагами, противниками — они были лишь мусором, который мешал ему и его близким чувствовать себя комфортно.
Это ужасало. Но и привлекало. Как мотылька привлекает пламя костра. Гелия, будучи плотью от плоти имперской аристократии, всегда считала, что миром правят законы и родовые связи. Но здесь, рядом с Кровавым Ярлом, в груди, рядом с сердцем зашевелилось нечто иное — глубоко запрятанный, спящий под слоями воспитания древний инстинкт. Тот самый голос крови, который заставлял женщин тысячелетия назад искать защиты у самого сильного, самого безжалостного мужчины. Того, кто способен не просто прокормить семью, но переломить хребет любому, кто осмелится взглянуть на нее или ее потомство с недобрым умыслом.
— Я не понимаю, — призналась она. — Он такой разный. Как в нем это уживается?
— А ты не пытайся понять, — посоветовала Наталья. — Просто прими, как есть. Тем более тебе с ним не жить, — усмехнулась она, — Рагнар — это Рагнар. Он не делится на части. Он весь сразу. И мы любим его всего.
— Но как? — вырвалось у Гелии. — Как можно любить человека, который способен на такое?
Анастасия и Наталья переглянулись. Между ними пробежал тот безмолвный диалог, который возникает у людей, знающих друг друга достаточно глубоко.
— Мы выросли в Империи, Гелия, — голос Анастасии стал мягким и немного грустным. — В мире утонченных дворцовых интриг. Там убивают ядом в изысканном кубке, шелковым шнурком в спальне или изящным росчерком пера на гербовой бумаге. Твой Император…
— Мой?
Анастасия с легкой улыбкой кивнула:
— Твой Император росчерком пера отправляет на смерть целые легионы, даже не зная имен тех, кто за него умрет. А наши отцы продают нас как товар — торгуют,
