Так не должно быть!
Я с силой вытолкнул из себя призрак той старой боли. Нет. На этот раз все иначе. На этот раз я не просто воин, идущий на подвиг. Я — император, мужчина, брат — человек, которого ждут. У меня есть точка возвращения. Не абстрактная идея долга, а живые и не живые люди — отец, чья гордость стала мне панцирем, сестра, чьи слезы стали оберегом, девушка, чья любовь стала щитом от тьмы. И тень, чья верность стала моим запасным клинком.
Я выпрямился. Тоска отступила, сожженная новой, ясной яростью. Нет, старые боги, нет, судьба-злодейка! На этот раз вы не получите мою жизнь так просто. На этот раз я не иду умирать. Я иду побеждать. Потому что меня ждут. Любят. И верят.
Я ступил в зал, где собрались все те, кто пойдет в бой. Духи-командиры, отец, дядька Китеж со своими сильнейшими духами — воинами, которых он призвал лично сам.
Лица, обращенные ко мне, были суровы и спокойны. Видар кивнул. Отец ободряюще улыбнулся. Воины из прошлого бряцали оружием в молчаливом салюте.
Я окинул их всех взглядом, и мой голос прозвучал в гробовой тишине, тихо, но так, что его услышал бы каждый, даже в самом сердце бури:
— Идем. Зажжем свет в самом сердце тьмы. Чтобы у тех, кто останется после нас, было право самим выбирать, как жить.
Я повернулся к темному, неестественно черному проему в стене, которого не было здесь еще час назад. Оттуда тянуло сквозняком, пахнущим гниющими листьями, мерзлой землей и вечным мраком. Портал туда, откуда мы начнем движение к цели…
Я взглянул в последний раз через камень и расстояния туда, где в охраняемых покоях, под присмотром моей самой верной тени, оставалась частичка тепла и света. Моя точка возвращения. Или мой последний якорь в мире живых.
И, больше не оглядываясь на мир живых, я первым шагнул в черный, пульсирующий зев открывшегося портала. За мной, без тени сомнения, последовали другие.
Врата сомкнулись, оставив после себя лишь холодный камень стены и тишину, в которой, казалось, еще звенело эхо детского плача и отзвук клятвы, данной дважды.
Глава 19
Глава 19
Пространство внутри портала не было ни туннелем, ни дорогой. Мы падали сквозь слои реальности. Давление времени, знакомые законы физики — всё это рвалось и таяло, как бумага в пламени. Не было ни света, ни тьмы в привычном понимании — лишь вихрь серых, бурых и лиловых всполохов, вырывавшихся из-под сапог и скручивавшихся в немыслимые узоры. Воздух, если это можно было назвать воздухом, монотонно гудел на низкой, навязчивой ноте, от которой дрожали кости и сжимались внутренности.
Я чувствовал, как артефакты в моём мешке отзываются на эту какофонию: Пояс Грунгнира тяжёлым пульсом, Клинок — тонким, почти звуковым вибрационным звоном.
И вдруг — жёсткая остановка. Не удар, а скорее резкое, окончательное уплотнение реальности вокруг. Словно мы шагнули с палубы корабля на берег, только берег этот состоял не из грунта или песка, а из осколков кошмара.
Мы стояли на краю. Не ущелья, не пропасти. На краю мира.
Это было место, которое я никогда не видел, но о котором, как оказалось, знал с раннего детства из самых страшных сказок которые рассказывали воины видевшие не одну битву…
Уральские горы здесь были не величественными хребтами, а обглоданными, чёрными, кривыми зубами, торчащими из изъязвленной, чахлой земли. Небо — вернее, то, что здесь его заменяло, — представляло собой низко нависающую пелену багрово-серого тумана, в котором медленно, как гигантские черви, извивались грязно-жёлтые сполохи. Воздух был мёртвым, без движения, и пах он одновременно прокисшим молоком, гниющим железом и сладковатой, тошнотворной вонью разложения, которая въедалась не в ноздри, а прямо в сознание.
— Навья Пасть, — произнёс Китеж, и его голос, обычно громовой, здесь звучал приглушённо, будто придавленный тяжёлым одеялом. — Здесь граница истончилась до крайности. Отсюда они и лезли. Первые.
Я огляделся. Подробного знания об этом месте у меня действительно не было. Ни в одной летописи, ни в одном отчёте Тайного Приказа. Я повернулся к Китежу, и вопрос прозвучал сам собой:
— Откуда ты это знаешь? Здесь не ступала нога человека последнюю тысячу лет.
Старый воин мрачно усмехнулся, проводя ладонью по лезвию своего топора. На древней стали загорелись слабые синие руны.
— Подсказали. Камни. Ветер. Сама земля, что помнит, как её разрывали изнутри. Когда живёшь так долго, как я, начинаешь слышать не только слова. А тут, — он ткнул топором вниз, к подножию «зубов», — тут земля кричит беззвучным криком. Ты её не слышишь, потому что ты всё ещё слишком… живой. Но твоё нутро-то чувствует? Отсюда лучше всего идти в Навь.
Он был прав. Глухая, беспричинная тошнота подкатывала к горлу. Не страх, а именно физиологическое отторжение, словно организм отторгает яд.
Я не стал копать дальше. Зачем? Истина его слов была очевидна. Здесь было тонко. До ужаса, до опасности тонко. И именно это нам и было нужно.
— Тогда здесь я и открою проход, — сказал я, сбрасывая мешок с плеч на мшистый, склизкий камень. — В ином месте духи, как я понимаю, не пройдут. Граница для них — как стена. А здесь… Здесь стена стала паутиной.
Я не сказал — «наша армия». Потому что армия, стоявшая теперь позади меня в мрачном, но чётком строю, не дышала. Воины этого мира, наши братья по оружию из эпохи, когда мир был моложе и суровее, смотрели перед собой пустыми глазами, в которых горел лишь холодный, нечеловеческий свет долга. Живых тут, кроме меня и Видара, не было. И не потому, что мы не захотели брать с собой лучших бойцов Империи — гвардейцев, магов, спецназ. А потому, что ни один живой человек, даже самый сильный, не прожил бы в Нави и доли секунды.
Воздух этого места был не для лёгких. Он был для чего-то другого. Магия здесь текла иными руслами, ядовитыми для всего, что питалось солнцем и дыханием. Увы, это знание, известное нашим далёким предкам, люди за века «прогресса» и войн растеряли, вытеснили, сочли сказкой.
Поэтому прошли через портал только мы двое. Я — бывавший здесь не раз в своих прошлых жизнях, чья душа помнила вкус этой тленной магии. И Видар — ходивший сюда, как к себе домой, ибо его домом давно уже стала граница между мирами. Мы могли дышать этим, могли черпать силу, не боясь,
