Я, если честно, не хотел укреплять командный дух с неизвестными мне пацанами. Мне и двух странных соседей хватало для экспериментов по социализации. Но вслух сказал другое:
— Большое спасибо за участие, господин директор. По крайней мере хоть что-то в моей жизни прояснилось, — и я был совершенно искренен.
Ян Амосович милостиво кивнул, и разрешил:
— Можешь идти, тебе надо с соседями знакомиться, и вообще — освоиться. Занятия по развитию дара начнем завтра, сразу подходи к куполу №3, — он пошевелил пальцами и дверь открылась.
Тоже — телекинетик, выходит? Логично. Я встал и направился к выходу, но был остановлен задумчивым голосом Полуэктова:
— Михаил, а ваш дед Костя — это Константин Константинович Иголкин, доктор исторических наук?
— Мой дед Костя — это он и есть, — правда, иногда он подписывал письма другой фамилией, подлиннее, но если речь шла о научной работе, оплате счетов и всяком таком прочем — то там действительно значилось «Иголкин».
— А баба Вася — Василиса Васильевна Разумовская?
— Она, — кивнул я.
— Повезло тебе с опекунами.
— Еще как повезло, — не стал отрицать я.
Это, пожалуй, единственное, за что я испытывал к отцу что-то вроде благодарности. С него бы сталось упечь меня в какую-нибудь дыру типа интерната сразу, в десять лет. Но, как я понял, он надеялся, что общение с этими неординарными личностями стимулирует инициацию и я стану магом — таким сыном, о котором он мечтал. А нет, фигу! Неидеальному отцу — неидеального сына. Пришлось ему меня в унитаз башкой макнуть, чтобы результата добиться. Фигурально, конечно, не буквально. Буквально я лучше сдохну, чем с собой такое сделать позволю. Что характерно — не сработало, не получился из меня кто-то-там-подходящий, несмотря на все его ухищрения. Получился телекинетик. Мне — нормально. Ему — нет. Ну и плевать.
— Я пойду? — уточнить показалось нелишним.
— Иди. Купол номер три, шестнадцать часов, завтра. А к Людвигу Ароновичу можешь сразу после ужина идти, он в хозяйственном флигеле базируется.
Я спускался по ступеням административного корпуса, и мысль о близком ужине грела мне душу. А еще — как-то с интересом думалось о том, что в общаге я буду знакомиться с соседями, а на учебе — сидеть с Ермоловой. Это ощущение было новым, будоражащим… Сверстники, с которыми в теории можно просто пообщаться, даже — сделать общее дело вроде решения задачки по стереометрии или вытаскивания соседа из лазарета? Пожалуй, мне это нравилось.
* * *
В столовой было многолюдно, все столы оказались заняты, и я присматривал себе место, стоя с подносом в очереди у «свейского стола». Одним глазом смотрел на зал, другим — на котлеты по-киевски, со сливочным маслом. И взял себе три котлеты, и перловой каши, и салат из свеклы. Не то, чтобы я любил свеклу, просто знал, что еда должна быть разнообразной — так баба Вася говорила, и я правоту ее слов я на своих кишках испытал в интернате. Там кормили всякой дичью, в основном.
А тут — котлеты по-киевски! Золотистые. Я издалека увидел, как мне машет Ави — он сидел за одним столом с Тинголовым, в углу столовки. И у них для меня даже табуретка стояла, фантастика! Я шел практически окрыленный, а еще и Ермолову рассмотрел — она мне помахала, а потом печально развела руками: за ее столиком все места были заняты другими девчонками. В общем, я на Элю засмотрелся, и не заметил выставленной поперек прохода ноги.
Ее специально высунул какой-то гад, когда я мимо проходил. И я запнулся! И тарелки мои — с котлетами по-киевски и перловой кашей, и вторая — со свекольным салатом, полетели вперед, а я — полетел на пол. Но успел сделать невероятное — телекинезом придать движению котлет осмысленность! Тарелка ляпнулась на столик к Беземюллеру и Тинголову, и задребезжала, котлеты приземлились на тарелку, я грянулся об кафель, свекла разлетелась во все стороны, поднос оказался подо мной…
— Скотина, — сказал я, поднимаясь. — Сраное быдло. Какого фига ты сделал?
В руках моих был поднос, под прицелом глаз — смазливый брюнетистый говнюк, на лице которого сияла радостная ухмылка. Я споткнулся об его ногу, не об чью-то другую. И эта нога на моем пути оказалась специально, готов поклясться! Меня опять пытались чмырить? И здесь? Здесь-то какого хрена? Чего им не хватает?
Наверное, поддаваться злобе было глупо. Тут ведь работали камеры видеонаблюдения, в этой столовой. А у дверей дежурил какой-то незнакомый препод. И вокруг находилась примерно сотня самых настоящих волшебников, пусть и пустоцветов. Но я их всех вертел, вот что.
Сделал два шага к брюнетику — и без размаха ткнул ему подносом в рожу, а потом с размаху — поперек рожи. И пока ко мне бежал препод и пытались догнать дружки ублюдского быдлана, я успел добраться до столика с соседями по комнате, и ухватить одну котлету по-киевски, и запихать ее в рот. Потому что, судя по всему, поесть мне сегодня больше не удастся.
На плечо мое легла тяжелая рука.
— Ты ненормальный? — проникновенно спросил меня препод, когда увидел, что я не собираюсь сопротивляться и жую котлету. — Ты чего устроил?
Я развел руками: говорить я не мог, рот был занят. Вся столовая гудела, кто-то вскочил, кто-то — остался сидеть, другие — подбежали к брюнетику, некоторые — столпились вокруг меня. Наконец, я проглотил котлету и попросил:
— Можно запить?
Преподу было лет сорок, он выглядел человеком бывалым, но совершенно не понимал, что делать.
— Можно, — решил он. — Запей — и пошли к директору. Дурить не будешь?
— А брюнетика с собой возьмем? — поинтересовался я.
— Вяземский пойдет в медпункт, а потом придет к Яну Амосовичу. Слышишь, Вяземский? — он обернулся к любителю ставить подножки. — Ты тоже идешь к директору!
С некоторым удовлетворением я увидел, что этот Вяземский смотрит на меня со страхом. Но преподу он ответил явной заготовочкой:
— А я здесь причем? Он упал, а потом на меня кинулся!
— Что, там — слепое пятно? — с пониманием спросил я. — Стол обзор камеры закрывает? Думаешь, самый умный? Еще раз отмочишь такую дичь — я тебе хлебало на затылок поверну, слышишь? Только попробуй еще раз, быдло!
— Тихо, тихо! — замахал руками препод. — Пойдем!
Я взглядом попросил разрешения у Ави глотнуть чаю из его стакана, потом кивнул кхазаду благодарно, и пошел за серым френчем — бежать сейчас не было никакого смысла. Надо отвечать за свои поступки. Мне, конечно, стыдно будет перед Яном Амосовичем, но такое спускать нельзя. Чему-чему, но этому в интернате я научился. Знал я бедолаг, которых такими приколами довели до состояния дерганных, сломленных, суетливых чертей, которые испуганными глазами вглядывались в лица своих мучителей, готовые исполнить любую их прихоть… И хуже этого зрелища я ничего в жизни своей не видал.
Директор, конечно был сильно удивлен, увидев меня снова — второй раз за вечер. На сей раз Полуэктов восседал в официальном кабинете — огромном и внушительном, с портретами Государя и всех Цесаревичей, и министра магии — то есть главы Чародейского Приказа, конечно. На меня Ян Амосович из-за своего грандиозного стола взирал весьма грозно, слушая версию незнакомого препода об инциденте в столовой. Послушав о всплеске немотивированной агрессии со стороны интернатского новичка, он спросил:
— Ты социопат, Титов? Признавайся честно.
— Я не социопат, Ян Амосович. Мне подножку поставили, — я развел руками. — Посмотрите по камерам — ничего не увидите. Он знал, что там слепое пятно, на полу у самого стола, и выставил ногу.
— Поэтому вызверился? — он говорил со мной довольно участливо.
— Нет, поэтому я ему подносом по хлебалу съездил, без вызверивания, — объяснил я. — А вызверился я потому, что без ужина остался. Я взял себе перловку, салат из свеклы и три котлеты по-киевски.
— Со сливочным маслицем? — уточнил Полуэктов понимающе.
— Золотистые… — вздохнул я. — Я их нес, а он ногу выставил. А я засмотрелся…
— На девушек?
