свою жизнь сражался, да и за нашу тоже.
— Вот и ты туда же, — снова ухмыльнулся Каменский. — По началу деревенщина и лапотник, потом барин. То он тебе артиллерия, то спаситель и защитник, ты уж определись.
— Здесь одно другому не мешает, — недовольно буркнул Витя и уставился в окно, за которым проплывали тускло светившиеся окошки очередной избы.
— Видел? — спросил с улыбкой барон у своего старшего помощника, кивнув на младшего. — А ведь буквально вчера практически на дух не переносил.
— Просто потому, что я его практически не знал, — отмахнулся парень.
— Это потому, что ты думал о нём предвзято, — поучительным тоном сказал Остап Афанасьевич. — А не надо предвзято о человеке думать, если ты о нём ничего не знаешь. И не только в том дело, рождён он в избе, тереме или в замке, а что там есть у него внутри. Потроха у всех одинаковые, а вот душа и у князя бывает хуже, чем у крестьянского сына, например.
— Ты сейчас про Куракина что ли? — чуть не подавился смехом Каменский.
— У Куракина не душа, а чёрный ворон, — тихо сказал Остап Афанасьевич нагоняя саспенса в тихую ночную деревню. — У того же Коршуна душа чище и проще. Хоть он и путает берега, но хоть понятен смысл.
— Так и с тем понятен смысл, — отмахнулся барон. — Чего ж там не ясного? Хочет всё под себя загрести. От Коршуна его отличает только масштаб. А Коршун раньше нормальным человеком был, порядочным, его тогда Костей звали, потом продал душу.
— Михаил Фёдорович душу не продаст, он правильный, — заступился за бастарда Виктор.
— Как и Коршун в своё время, — добавил Остап Афанасьевич и тут же сам вздрогнул от своих слов.
— Да ну вас! — возмутился парень. — Договоритесь тут сейчас. Вас послушать, так все везде продажные.
— В какой-то мере ты прав, — тихо добавил Остап Афанасьевич, протяжно вздохнув. — Но одно я точно могу сказать, радость близких была точно искренней, не наигранной. Такой спектакль простым людям исполнить недоступно.
— Есть хочется, — сменил вдруг резко тему Виктор. — Уже готов от живой курицы кусок зубами рвать.
— Да ты де-емо-о-он! — театрально воскликнул Каменский и все дружно рассмеялись. — Сейчас староста нас накормит, почти доехали.
* * *
Ложиться спать никто не торопился, хоть в деревне так и не принято. Поужинали, Олеська быстро помыла посуду, снова уселась с нами за стол, долго сидели разговаривали. Я рассказывал, как привезли в замок, прошёл инициацию, стал магом, буду учиться в Царской Академии Магии.
Про то, что меня слегка переименовали и назвали наследником князя пока решил промолчать, слишком много на них свалится в один раз, пусть пока просто порадуются за меня. Однако в глазах отца виделось некоторое напряжение, будто всё хорошо, но не очень.
Когда я брякнул на стол тяжёлый кошель с серебром, что выдал мне по поручению князя Каменский, все остолбенели, сразу поняв, что там внутри.
— Да куда ж это, — растерянно пробормотал отец. — Мы и те-то, что барон в прошлый раз передал, боимся из тайника доставать. Всего пару монет в городе разменял, да накупил разного, даже сладостей для Олеськи и кокошник новый праздничный, тканей на сарафаны, инструмент кое-какой новый для кузницы. А тут теперь хоть терем боярский строй. Деревенские не поймут, подумают, что я разбоем по ночам занимаюсь.
— Значит будем расходовать потихоньку, не торопясь, — сказала мать, по-хозяйски сгребла кошель со стола и отнесла за печку под дрова. — Пусть лежит, хлеба не просит. А чтобы зависти у соседей не было, нечего обновками хвастать! — последняя фраза была адресована Олесе, которая сразу насупилась. — Зато приданое какое будет.
— А сын-то у нас снабженец, кормилец, — с довольной улыбкой сказал отец. — не забывает про корни, про отчий дом.
— Молодец, сыночек, спасибо тебе! — сказала мать в сердцах и снова в слёзы.
— Ну перестань, мам! — в душе снова колыхнулось от прежнего Михаила, да и от меня уже в придачу. — всё будет хорошо. Даже ещё лучше. А знаете что, вы может деньги пока не тратьте без особой нужды, я вас потом, как всё образуется, в Солнцеград перевезу. Купим домик с лавкой на первом этаже, построим кузницу. Олеська может на швею выучится, будете сарафаны или платья модные шить да продавать.
— Какие-то ты прям сказки рассказываешь, сынок! — покачала головой мать. — Да и куда нам с родной деревни, где наши отцы и деды по утренней росе босыми бегали? Тут наши корни.
— Да что ты всё про корни, как старая осина? — усмехнулся отец. — Отчего ж в столицу не переехать? Там уже поди на дом хватит, — он кивнул на дрова, что за печкой.
— Сам ты пень старый! — возмутилась мать. — Городским хочет стать, мужик лапотник.
— Так и я лапотник, мам, — сказал я, демонстрируя расшитый хромовый сапог. — Ситуация несколько изменилась. Так я и вам могу помочь, более серьёзно, чем-то, что ты за печь спрятала, только мне сначала бы самому как следует закрепиться, а тогда смело и вас перевезу.
Олеська радостно запищала и закружила по комнате, уже представляя, как будет щеголять по столице княжества в новом сарафане, да в кокошнике, что отец недавно привёз. Я уж не стал с ходу расстраивать, что в городе одеваются слегка по-другому, но ничего, и к этому тоже приучим.
Все устали от долгих разговоров и начали укладываться, а я снял сюртук, потом вышел на крыльцо, посмотреть на усыпанное звёздами небо. В деревне оно всегда другое, будто намного ближе. Прохладный ветерок трепал волосы, в нос ударил запах из курятника, который вызвал не отвращение, а ностальгическую улыбку.
— Не спится? — тихо спросил отец, выходя на крыльцо, накинув старый кафтан.
— Думаю, — ответил я, вдыхая полной грудью деревенские запахи.
— О чём? — поинтересовался отец.
— О будущем, — ответил я, проследив взглядом падающую звезду. — О том, что делать дальше.
— Ты изменился, Мишка, — ещё тише сказал отец. — Взгляд более взрослый, жёсткий что ли. Но ты даже не представляешь, как я рад, что ты жив, и что ты приехал нас навестить хоть ненадолго. И ты… береги себя. Тут двое чужаков конных на днях крутились, точно не из гвардии Пожарского, спрашивали о тебе. Могут и снова прийти. Но мне и ответить-то нечего, где ты сейчас. Может и к лучшему. Небось чьи-то ищейки. Зачем ты им вдруг понадобился непонятно. Может натворил чего?
— Нет, отец, — усмехнулся я. — Я зла людям не несу, но и к себе зла не допущу. Пусть ищут и приходят. Я теперь не мальчик для битья, могу отпор дать.
Отец набрал воздуха, хотел что-то
