Медсестра. Мои мужчины – первобытность! - Наташа Фаолини

них. Валр и Буран тоже привести сюда своих людей. Так же, как пришли Вар, Рив и Жагур со своими. Они говорят, что лучше жить вместе, построить больше шалашей, но рядом с тобой, чем возвращаться в свои земли без тебя. Ну а Жагур просто сказал, как все, хотя его ты точно не принять после… после того, как он бить Урму.

Он смотрит на меня, и в его темных глазах я вижу отражение своего собственного шока.

— Мы все создать большое племя, — заканчивает он, — потому что никто не уйти. Мы быть здесь. В моем поселении. Вокруг тебя. Я понимать их, потому что ты… единственная женщина, что подарила свет, после того… после смерти матери Дана. — Скал резко выдыхает и отводит взгляд.

Я накрываю его ладошку своей рукой.

Большое племя из враждующих кланов. Шесть вождей. Это безумие. Абсолютное, немыслимое безумие. Я смотрю на Скала, на этого человека, который похитил меня, который принес в мою жизнь весь этот хаос, и отчаянно пытаюсь понять, что им движет. Не только спасение сына. Должно быть что-то еще.

— Скал… — шепчу я, и вопрос срывается с моих губ прежде, чем я успеваю его обдумать. — Ты… ты любишь меня?

Он замирает, удивленно глядя на меня, словно я заговорила на совершенно неизвестном ему языке.

— Любишь? — переспрашивает он, и в его голосе слышится искреннее недоумение. — Что такое… любишь?

Его вопрос настолько прост и обезоруживающ, что я на мгновение теряюсь. Я смотрю на этого могучего воина, властителя, отца, и понимаю, что в его мире, возможно, просто нет такого понятия. Есть желание, есть обладание, есть долг, есть инстинкт… но любовь?

— Любовь — это… — начинаю я, подбирая слова, — это когда ты хочешь защищать кого-то больше, чем самого себя. Когда тебе больно от его боли. Когда ты готов на все, лишь бы этот человек был рядом, и его дыхание успокаивает тебя. Когда мысль о том, чтобы его потерять, страшнее собственной смерти.

Я говорю, и слова эти, предназначенные для него, отзываются во мне воспоминаниями о моих детях, о внуках.

Скал молчит, его темные глаза не отрываясь смотрят на меня, и я вижу, как в их глубине что-то меняется. Он обдумывает мои слова, примеряет их на себя, на свои чувства. Проходит целая вечность.

— Тогда… да, — наконец произносит он тихо, и его голос звучит хрипло и непривычно уязвимо. — Да…

Мы смотрим друг на друга несколько мгновений, во время которых мое сердце колотится, как раненная в крыло птица, а тогда Скал наклоняется и наши губы соединяются.

ладони, огромные и грубые, обхватывают мое лицо, пальцы зарываются в волосы на затылке, не давая отстраниться. И его рот накрывает мой.

Этот поцелуй обжигающий, требовательный, полный всей той боли, всего того отчаяния и той безумной надежды, что он только что вложил в свое признание.

Его губы, обветренные и немного шершавые, движутся на моих с неистовой силой, в них нет ни капли нежности — только голод. Голод не просто мужчины к женщине. Это голод одинокого, измученного человека по теплу, по пониманию, по спасению. Он целует так, будто пытается вдохнуть в себя мою душу.

Я чувствую, как его тело дрожит от сдерживаемой силы, от эмоций, которые он, видимо, никогда не позволял себе выпускать наружу. Язык его властно вторгается в мой рот, и этот жест — не просто проявление страсти, а акт полного и абсолютного откровения.

Он показывает мне все — свою слабость, свою боль, свою отчаянную нужду во мне.

А тогда я чувствую, как на мое плечо опускается еще одна рука, резко повернувшись, вижу Вара, а за ним, Рива… густо краснею, понимая, что они все видели, но Вар хмыкает, окидывая меня со Скалом изучающим взглядом.

— Мы понимать, что наша Галина привлекать всех мужчин, но сойдемся на том, что в самую первую очередь она наша…

Глава 56

Меня готовят к обряду женщины из племени Валра.

Они приходят за мной в шатер, их лица полны благоговейного трепета и любопытства.

Даже Зара среди них, но теперь в ее темных глазах нет ревности, только смирение и… странное сочувствие.

Меня отводят к ручью, омывают холодной водой с головы до ног, натирая кожу пучками каких-то душистых, горьковатых трав. Они расчесывают мои длинные белые волосы костяным гребнем, а затем одевают в простую, но невероятно мягкую тунику из шкуры белого оленя. Она без единого шва, цельная, и сидит на мне как вторая кожа.

На мое лицо, руки и ноги наносят ритуальные узоры красной и белой глиной.

Спирали на щеках — символ вечности. Линии на руках — символ силы. Точки на ступнях — связь с землей. Пока они это делают, я сижу неподвижно, как изваяние, чувствуя себя немного странно, хотя страха уже нет. Есть только какая-то глухая, тупая покорность судьбе.

Когда все готово, меня ведут в центр поселения.

Весь лагерь собирается вокруг огромного центрального костра, пламя которого взмывает высоко в темное, усыпанное мириадами звезд небо.

Люди стоят молча, образуя живое кольцо. В центре этого круга, у самого огня, ждет шаман. Это древний, высохший старик, чье лицо напоминает потрескавшуюся кору дерева, а глаза, глубоко запавшие, кажется, видят не меня, а что-то за гранью этого мира.

Рядом с ним, полукругом, стоят пятеро сильных, привлекательных мужчин. Моих. Обнаженные по пояс, их могучие тела, покрытые шрамами и боевой раскраской, кажутся высеченными из камня в свете пламени. Вар, Рив, Буран, Валр, Скал. Пять стихий, пять несокрушимых сил, и я — точка их соприкосновения.

Шаман начинает ритуал. Его голос, поначалу тихий шепот, постепенно набирает силу, превращаясь в гортанный, ритмичный напев…

Он говорит о душах, что ищут друг друга, о силе, что рождается в единстве, о крови, что связывает крепче любых уз.

Шаман подходит ко мне, держа в руках небольшую каменную чашу. В другой руке у него острый нож из кости. Он делает неглубокий надрез на моей ладони. Кровь выступает, и я невольно морщусь. Затем он по очереди подходит к каждому из мужчин и повторяет то же самое. Их кровь, темная и густая, смешивается с моей в чаше.

— Одна кровь! — выкрикивает шаман, поднимая чашу над головой.

— Одна кровь! — гулким эхом отзывается все племя.

Затем он протягивает мне чашу, наполненную каким-то терпким, пахнущим травами и землей напитком.

— Пей. Это соединит ваши души.

Я смотрю в чашу, потом на пятерых мужчин. Их глаза горят в свете костра, прикованные ко мне.