всё мелкое надо отбрасывать. Так сказала бы и она. Только мягче. Она всё говорила мягче.
Под рёбрами поднималось тяжёлое и тёмное чувство. Встать. Доползти. Сесть на Искру и спалить этот клан дотла, вместе с Грохотом, залом и цепями. Часть меня хотела этого по-настоящему.
— Клан ответит, — проговорил Рэн, словно прочитал. — За нарушение Закона о связанных они понесут наказание. Решит Совет. Но тебя это касаться больше не должно.
И всё же слова про мать отозвались в Аррене. Поднялись из глубины: серебристые волосы, тёплый голос, сказка про драконов, которые были половинками людей. «Когда найдёшь своего — станешь целым». Память его, но она ощущалась во мне как своя.
Я поднял глаза на Рэна. Он стоял каменный и непроницаемый.
— Удивительно. Повелитель Империи так снисходителен к тем, кто опорочил его род и преступил закон.
Я услышал свои слова и понял, что они пустые и скользкие. Рэн, кажется, тоже это почувствовал — даже бровью не повёл.
— Что с моими драконами?
Вот это было настоящее. Он чуть наклонил голову, словно этот вопрос пришёлся ему впору, а всё прежнее можно было смахнуть со счетов.
— С ними порядок. Уход им дан как положено. Клан из кожи вон лезет, чтобы загладить вину. Империи нынче кланы нужны позарез, и это все понимают.
— Хорошо.
Подняться сейчас я не сумел бы при всём желании. Тело было разбито, прикручено к лежанке собственной немощью надёжнее любых цепей. Деваться некуда — надо вести эту игру. Я перевёл дух и клал слова по одному, чтобы звучало убедительно.
— Ты прав, отец. То, что открылось теперь. Эти силы, эти возможности. Я только-только начинаю понимать, насколько они огромны. И рядом с ними всё мелкое теряет вес. — Я проглотил горький комок. — Надо благодарить предков. За то, что выжил. За то, что обрёл связь. Не каждому такое выпадает.
Рэн долго молчал. Смотрел всё тем же холодным расчётом. Потом кивнул.
— Верные мысли. Это не речи того мальчишки, что уезжал из племени. Того я помню — погасшего, с опущенной головой. — Он подался ближе. — А теперь передо мной мужчина.
Он отступил на шаг, обвёл взглядом голые стены, тёмный угол с отблеском пламени.
— Может, того предки от тебя и хотели. У нашего рода так повелось: путь начинают с нуля, на голом камне. Скорлупа трижды смолчала, и я уж думал — конец, позор. А выходит, иначе твоя сила и не проснулась бы. Не как у прочих. Может, в этом и был твой путь — пройти сквозь клан мясников и Мглу, сквозь смерть на пороге, и только так растолкать спящее. Хорошо, что ты это понимаешь. Хоть отчасти.
Я приспустил веки. Пусть думает, что понимаю.
— Отдыхай. Набирайся сил. Прочее — после.
Он развернулся и вышел — руки за спину, как и входил. Дверь затворилась со скрежетом железа по камню.
Где-то далеко, за толщей скалы, мерно постукивало: молот в кузне, капель, кровь в висках — я уже не разбирал. Я глядел в потолок, и передо мной встало лицо матери Аррена. Серебристые волосы, тонкие черты, голубые льдистые глаза, в которых всё равно держалось тепло. Память мальчишки, чьё тело я носил, поднялась во мне как собственная. А потом глаза на этом лице сменились — став карими и тёмными на белой коже. Глаза Тилы. Я не разнимал их в мыслях и не мешал им перетекать друг в друга.
Вспомнил ту ночь: каменную комнату, шкуры, рыжий свет догорающего факела. Её прохладную ладонь у меня на груди. «Слушаю драконий зов». Сказание, что рассказывала ей мать, — про то, как люди и драконы были когда-то одним, как мир треснул, как обе половины стали меньше, чем были вместе. Я тогда лежал и думал: красивая сказка травницы из деревни в семнадцать дворов.
А она касалась меня, и в каждом прикосновении было столько тепла, что я и забыл, когда чувствовал такое последний раз. Она видела суть. Глядела — и видела без слов. Как драконы. Эта худенькая девочка с тремя родинками на спине и была драконом больше, чем человеком. А потом так просто сказала, что драконы умнее людей. И что у неё-то самой зова нет.
Боль подкатила к груди. Держать её становилось труднее. Я потерял близкого человека. В этом ледяном мире, где всё меряют риском и пользой, она одна говорила со мной по-настоящему. Ей я назвал своё имя. Может, такого близкого по духу у меня не было ни в той жизни, ни в этой жихни
И плотину прорвало. Рыдания пошли сухие и рваные, и я их не сдерживал. К ним примешались слёзы Аррена по матери, которую он видел падающей со скалы и так и не оплакал за эти годы. Два горя слились в одно, и я не пытался их разделить. Я плакал долго. Тело тряслось, нога отзывалась на каждый всхлип, но я не останавливался и не хотел. Всё, что копилось месяцами наконец нашло выход.
Сквозь эту боль, было ясное и чистое чувство, какого я давно не знал. Кто-то огромный и древний смотрел на меня любяще. Я знал, чей это взгляд — того, кого встретил в пустоте Каменной Утробы. Аш-Раах. Цельное. Оно глядело на меня и говорило самой сутью, прямо в сердце: это очищение, и оно нужно. Таков был смысл.
А Тила просто вернулась домой.
Глава 17
Прошло ещё три дня, и за это время внутри меня происходило что-то такое, чему я не сразу нашёл объяснение, что-то странное, чего раньше я не знал ни в той жизни, ни в этой.
Сначала пришёл покой, и я, привыкший не доверять резким переменам в собственном состоянии, подумал, что это апатия, та самая глухая яма, в которую падает зверь, когда воля его выломана и ему уже всё равно, что с ним сделают.
Но нет, это было другое. В районе груди теперь ровно тлело тепло, и это было тепло уверенности. Оно держалось, несмотря на всё, что навалилось на меня за эти дни.
А ещё я чувствовал, как моё тело само себя чинит, и темпы у этого были такие, что в прошлой жизни я бы решил, что брежу. Я-то знал, как заживают тяжёлые раны, носил на себе следы укусов, я видел, как месяцами затягивается то, что должно затягиваться месяцами, и помнил, сколько времени уходит у живой плоти,
