чтобы вернуть себе целостность.
Здесь всё было не так.
Здесь побои, от которых в моём прежнем мире человек слёг бы надолго, и сквозная дыра в бедре, через которую вынимали арбалетный болт, стягивались так, что я буквально ощущал процесс — это шло как вибрация в местах травм, как непрерывное стягивание, будто тело моё было настолько живым и жадным до движения, что само торопилось вернуть себе возможность ходить, бить и действовать. И опять же — это тепло. Оно было в основе всего.
Мне приносили еду. Сперва простую: отвары, бульоны, кружку Горечи, от которой по жилам растекался привычный жар. Потом стали давать мясо, нормальное мясо, какое в бараках я не видел никогда.
На грудь и рёбра мне раз за разом ставили тех самых горных пиявок, чтобы снимали отёки и гнали застоявшуюся кровь. Я лежал, глядя в закопчённый потолок, и слушал, как внутри меня идёт работа.
Костяник приходил регулярно, проверял, осматривал, мял пальцами заживающее, хмурился и почти ничего не говорил. Словно боялся сболтнуть лишнее в этих стенах, где у любого слова могли вырасти уши.
Я тоже особо не разговаривал, мне хватало того, чтобы наблюдать — за собственным телом, за тем, как оно меняется, и за самим Костяником, как тот держит плечи, куда отводит взгляд, как замирает на секунду перед тем, как ответить.
Один раз я спросил его, как дела в лагере, и он от неожиданности дёрнулся, будто я ткнул его шилом, потом продолжил накладывать пиявки и сказал тихо, не поднимая головы:
— Не утихает ничего. Шепчутся. Все шепчутся, что клану конец, что Грохот промашку дал, какой ему не простят. Только болтать про это себе дороже. Прознает он, что кто-то его не держит, — того человека забирают. Чтоб молчал потом. Грохот он покуда тут, глава. Только теперь с отцом твоим считаться приходится. Вот и весь сказ.
Дальше мы оба замолчали, и было слышно только, как сглатывает огонь в очаге сухой торф.
Потом я спросил ещё раз про Тилу, не нашли ли её, хотя и сам знал ответ, и спрашивал, наверное, только для того, чтобы услышать чужой голос. Костяник перестал возиться с бинтами, помолчал и сказал, что мне про это лучше не толковать, чревато, мол, и для меня, и для него, и снова взялся за дело. Я кивнул, и на этом всё. Так и прошли эти дни.
К исходу третьего я начал пробовать вставать. Боль в ноге ещё держалась, но я уже мог наступать на неё, осторожно перенося вес.
Я не залёживался — ходил по комнате вдоль стены, делал лёгкие движения, разминал то, что отлежал, прислушивался к каждому суставу, потому что мне нужно было встать на ноги как можно скорее, и я гнал своё тело вперёд ровно настолько, насколько оно позволяло.
Как раз за этим занятием, перенося вес с одной ноги на другую у стены, я и был, когда в дверь постучали.
На пороге показался человек от клана, из тех, что приносили еду, и сказал, переминаясь:
— К тебе тут. Молчун просился. Глава дозволил пустить.
Я кивнул, и человек отступил, а в комнату, пригнувшись под низкой притолокой, как он привык пригибаться везде со своим ростом, вошёл Молчун.
Я прошёл к лежанке и сел, давая отдых ноге, а он остановился у двери, оглядел меня, и в уголках его обычно пустого, невыразительного лица дрогнуло что-то похожее на улыбку, но он тут же придавил это в себе, по старой клановой привычке не показывать лишнего. Я увидел и на нём следы — желтеющие пятна по скуле, ссадину у виска, — но всё это уже сходило, заживало.
— Рад тебя видеть, — сказал я, и это было правдой.
Молчун кивнул.
— Да проходи ты, чего на пороге топчешься, — я повёл рукой в сторону табурета. — Не чужой.
Он прошёл, отыскал у стены табурет, сел, и его длинные руки легли на колени, а взгляд заскользил по стенам, очагу и по миске на каменном выступе.
Какое-то время мы просто молчали, и в этом молчании не было неловкости, но было своё, выстроенное за все то время, что мы провели бок о бок у клеток.
Потом я спросил то, что вертелось у меня в голове:
— Чего ж ты тогда не полетел-то со мной? Хотел ведь. Я же видел, что хотел.
Молчун опустил глаза, пожал плечами, потом снова поднял голову и провёл ребром ладони поперёк горла и качнул головой — убили бы.
Я помолчал, глядя на него.
— Как убили бы, — сказал я тихо. — Улетел бы — не убили бы. Может, нас вообще тогда не поймали бы.
Он посмотрел на меня, и в глазах у него встало что-то затравленное, загнанное, то, что я видел сотни раз у зверей в тесных клетках и у людей, которых ломали слишком долго.
И я понял, что не в словах дело, что он не это хотел мне сказать про горло, что страх перед кланом, въевшийся в него за десять лет, в тот решающий миг просто свёл ему тело судорогой. Он не смог сделать шаг не потому, что не хотел, а потому, что онемел весь, как загнанный в угол зверь, который не дерётся и не бежит, а застывает, потому что и то, и другое для него означает смерть.
Оцепенение. Я знал эту реакцию назубок.
— Можешь не объяснять, — сказал я. — Я всё понимаю. Понимаю, что хотел, и понимаю, что не смог в тот миг. Там решать надо было в один момент, а тело тебя не пустило. Бывает. С кем угодно бывает.
Он смотрел на меня, и затравленность в его глазах уступала место чему-то другому, благодарности, наверное, и он кивнул, на этот раз сильнее и живее, — да, всё так, ты понял правильно.
Мы снова замолчали, и снова только огонь трещал в очаге, а потом я спросил:
— Чего дальше хочешь, Молчун?
Он поднял на меня глаза, и в них была надежда, которую он уже не прятал.
— Со мной хочешь уйти? — спросил я прямо.
Молчун кивнул, и надежда во взгляде разгорелась ярче.
— Хорошо, — сказал я просто. — Я добьюсь, чтоб ты мог отсюда выйти. Как договаривались тогда. Будем вместе делать дело.
Молчун чуть склонил голову, вопросительно, и показал пальцами в воздухе — какое дело?
— Сам пока не знаю, как там всё обернётся,
