такие угли. Кипят в тебе. И сейчас, выпусти я тебя на волю, ты можешь наломать таких дров, какие потом никто не соберёт. А через два дня мы поднимаемся в небо, и ты должен быть готов только к этому. Ни к чему другому.
— Мне не по нраву чувствовать себя в клетке, — сказал я, и в этом не было игры, это была чистая правда. — Я и так был тут заперт. Всё это время, в этом клане. Серая рубаха, барак, Яма, цепи. А теперь, выходит, то же самое продолжается, только стены почище.
— Именно поэтому ты в этой комнате, — отозвался Рэн, не повышая голоса. — Потому что ты слишком хочешь воли. Ты в ярости не на одних мясников. Ты в обиде на племя, что отослало тебя сюда, к тем, кого само же презирает. Это видно на тебе, как след когтя на свежем снегу. И человек с такой обидой и такой яростью, выпущенный без узды, опасен прежде всего сам для себя.
Я замолчал. Он попал в самое яблочко, и я это знал, и он знал, что попал, — старый всадник, полжизни проживший среди тех, кто читает суть.
Но на помощь мне снова пришёл тот покой, и сквозь него я вдруг ясно увидел, что́ именно делает Рэн, как он давит, куда метит, и понял, что это можно обратить в свою пользу. Его собственное оружие — умение видеть — можно повернуть, если перестать сопротивляться и начать вторить.
Откашлялся, шагнул чуть ближе, и стал зеркалить его — заложил руки за спину, как он, выровнял плечи, сбросил из голоса всё лишнее и заговорил так же ровно и веско, как говорил он:
— В чём-то ты прав, отец. Безусловно прав. Мне было тяжело принять то, как племя со мной обошлось, — отправить к тем, кого старейшины за людей-то не считают. Мне было тяжело встать на той арене лицом к лицу с диким зверем ради того, чтобы просто надеть серую рубаху и не сдохнуть. Всё это так.
Я выдержал паузу, глядя ему в глаза.
— Но мы это уже выяснили, ты и я. И я понял тебя так, как никогда раньше не понимал. Мёртвую плоть надо отсекать, чтобы не сгнило живое, — ты сам сказал это у этой стены. Обиду нужно отрезать. И сосредоточиться на одном — стать Владыкой. Достойным всадником Империи. А первый мой союзник в этом, первый ментор, тот, кто прилетел за мной через полмира и вытащил из плена, — это ты, отец. И всё, чего я хочу сейчас, — не сидеть узником в четырёх стенах, как наказанный щенок, а быть тебе достойным сыном. Выйти на волю и с честью переждать эти два дня до отлёта — туда, куда ты скажешь.
После этого повисла тишина и я почувствовал, что Рэн впервые за всё это время посмотрел на меня — как на кого-то, кого стоит слушать. Он сканировал меня тем тяжёлым взглядом, каким, наверное, сканировал противников перед боем, выискивая ложь, ища трещину в том, что я говорил.
Я держался спокойно и уверенно, не отводя глаз, опираясь на тепло под рёбрами, как на надёжную стену за спиной.
— И ты не наделаешь глупостей, — медленно проговорил он, и это был уже не вопрос, а проверка. — Не пойдёшь во Мглу, где сейчас ходит мглистое отродье, поднявшееся с Приливом, искать тело той рабыни. Не станешь мстить главе мясников. Не станешь…
Здесь он замолчал, и я увидел, что он хотел сказать что-то ещё. На языке у него вертелось что-то, и у меня вдруг возникло ощущение, будто он считывает не только то, что лежит на поверхности, будто он уловил во мне и потаённое желание выпустить драконов, разбить замки, снять намордники, дать им небо.
Но откуда, как?
Ведь для Аррена, чьё тело я носил, это не имело никакого смысла, не было его болью, его жизнью; это была моя боль, боль Сергея, того, кто двадцать лет просидел у клеток, ожидая, пока зверь сделает первый шаг.
Именно меня это грызло, а не сына горного племени. Но я промолчал. Просто смотрел на Рэна, не пуская смысл его недосказанных слов себе под кожу, и через мгновение заговорил сам:
— Я сказал тебе всё, что у меня на сердце, отец. Нет смысла искать мёртвое тело во Мгле, где живой не выживет, а мёртвому уже не помочь. Нет смысла пытаться убить главу — человека, которого сам Повелитель Империи признал главой и дал ему возможность искупить вину. Да и кто я такой, чтобы вершить чужую судьбу прежде, чем её решит Совет? — Я чуть качнул головой. — Больше того скажу. Сунься я на Грохота — он убьёт меня первым. Он сильнее. Сильнее даже моих драконов. Тут разве что ты мог бы решить его судьбу быстро, и даже Владыку своего не поднимая.
Рэн издал тихий протяжный звук, не то вздох, не то усмешку — «хм-м» — и в глазах у него что-то блеснуло. Кажется, поверил, подумал я, не позволяя этой мысли отразиться на лице. Он кивнул.
— Я подумаю над этим и дам тебе знать. Может, так и будет лучше. — Он помолчал, обвёл взглядом каменные стены, очаг, мою лежанку. — Негоже сыну сидеть в четырёх стенах, точно провинившемуся. Это показывает слабость. А ты теперь должен показывать силу — каждым шагом, каждым взглядом. С этого начинается всё.
— Я с этим согласен, отец, — сказал я. — Лучше и не скажешь. Благодарю тебя.
Рэн ещё раз посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, в котором было что-то похожее на интерес. Повернулся и вышел. Тяжёлая дверь затворилась за ним со скрежетом железа по камню.
В этот день и в эту ночь ко мне больше никто не пришёл.
Я спал, проваливаясь в дрёму и снова выныривая. Чувствовал, как тело само себя чинит, как стягивается и срастается то, что должно срастаться.
Засыпал я с мыслью, что всё-таки не сумел переломить отца, что слова мои легли мимо, он не поверил и я так и останусь сидеть в этих стенах до самого отлёта, как наказанный щенок, которого выпускают только на поводке.
Но утром, когда дверь отворилась и мне принесли поесть, человек от клана сообщил, что отныне я могу свободно ходить по лагерю, дверь теперь открыта, и сказал он это с осторожной почтительностью.
Вместе с
