едой принёс мне новые вещи — видно, лучшее, что сумели наскрести в клане для такого климата: чёрную рубаху из плотной шерсти, такие же чёрные штаны с крепким поясом, куртку на меху с высоким стоячим воротом, прошитую кожаными полосами по плечам и груди, и тёплую накидку с глубоким капюшоном. Всё крепкое, добротное.
Я кивнул, принял вещи, а потом молча сел и стал есть. Думал, что, значит, всё-таки Рэн услышал меня и поверил. Или хотя бы решил, что поверить мне выгоднее, чем держать взаперти, и это было хорошо уже тем, что появилась возможность выйти, осмотреться, поглядеть, что творится вокруг — как поднимается Мгла, как держатся драконы, как стоит весь клан на краю своей погибели, — и, может быть, подумал я, осторожно прощупывая эту мысль, может быть, что-нибудь и выйдет придумать.
Только тут была загвоздка, и я её хорошо понимал: соверши я нечто такое, к чему тянулось нутро, вроде того, чтобы посбивать замки и выпустить драконов, — даже если это каким-то чудом удалось бы, во что верилось слабо, потому что людей в клане было слишком много и руки у них были слишком набиты на таком деле, — что потом? Дальше-то что?
Вся легенда, что я выстроил перед отцом, ложь о смирившемся, отрезавшем лишнее сыне разом бы рассыпалась, и позиции мои, и без того хрупкие, потеряли бы силу, а я снова оказался бы не освободителем, а беглым червём, за которым гонятся.
Так что для начала надо было просто пройтись и посмотреть, ничего больше.
Я доел, надел новое, и от плотной ткани по телу пошло ощущение, будто я надел на себя другого человека, и вышел за дверь.
В коридоре стояли клановые стражники. Когда я появился, они разом подобрались, выпрямились, и один из них, тот, что постарше, с серьгой-крюком в ухе, шагнул ближе.
— Комнату тебе приготовили, — сказал он. — Хорошую. С большой кроватью. Показать?
Я кивнул, ничего не говоря, и пошёл за ними.
Мы двинулись в глубь дома Грохота, и тут я понял, что ведут меня через ту самую залу со сводом, теряющимся во тьме, с драконьими цепями на крюках и черепом штурмового над креслом. Потом дальше, в широкий коридор, к той самой комнате, где мы были с ней той ночью.
Внутри у меня начало закипать, потому что это было либо нарочно подстроено, провокация, проверка на излом, либо Грохот попросту не подумал, не вспомнил, что это за комната и кто в ней был.
Стражник остановился прямо у этой двери.
— Вот, твоя комната. — Он кивнул на дверь. — Еду сюда теперь носить будут. Костяник передал, что ты уже на ногах и всё ладно с тобой.
Я кивнул, не проронив ни слова, лишь толкнул дверь и оказался внутри.
В комнате горел тёплый свет. В дальнем углу виднелся проход в ту самую купальню. Сердце у меня застучало чаще, потому что воспоминания нахлынули разом.
Я прошёл вглубь, остановился посреди этих стен и снова, как тогда в горячечном бреду, ощутил незримое присутствие — Тилы и того огромного древнего взгляда, Аш-Рааха, будто они оба сейчас стояли рядом со мной, в этом дрожащем свете.
Я выдохнул, и в груди поднялось, что-то похожее на послание идущее изнутри.
Значило оно одно: ты должен идти дальше. Я обернулся — стражник всё ещё стоял в проёме, ждал.
— Понял, моя комната, — сказал я. — Только сейчас я бы выйти хотел.
— Ходи. — Он повёл рукой. — Тебе теперь можно.
Я прошёл мимо него, а у порога остановился.
— Отец где живёт? Мало ли, понадобится.
— Дверь соседняя. — Он мотнул головой вдоль коридора. — Вон та.
Я кивнул в ответ.
Дальше я снова шёл через ту огромную залу, и взгляд мой зацепился за череп дракона над креслом Грохота. Задержался на нём на миг, но я пошёл дальше.
Отыскал выход из дома Грохота, толкнул обитую железом дверь и вышел наружу.
Снега было много, но лежал он лишь по краям, у стен, наметённый ветром в сугробы, а посередине площадь была утоптана до чёрной мёрзлой жижи.
Повсюду по-прежнему стояли палатки из шкур и жердей, и царил хаос — люди таскали тюки и ящики, перегоняли упирающихся виверн, кто-то чинил порванный навес, кто-то рубил мёрзлое мясо у костра, кто-то просто сидел на корточках, кутаясь в драньё. Всё это жило в наспех собранном походном порядке.
Я не увидел, чтобы где-то строили что-то новое, основательное, — будто все они знали, что сидеть тут долго не придётся, и потому никто не вбивал свай и не клал камня, а только перебивались со дня на день.
Мне стало любопытно, что же клан вообще собирается делать со Мглой, которая, скорее всего, всё ещё поднималась снизу.
Я спустился с крыльца, прошёл по площади и увидел тот самый центральный каменный столб, к которому меня приковали в ту ночь, когда я был живой приманкой. Снег вокруг него был уже затоптан, и ничего от того уже не осталось, кроме памяти.
Я оглянулся и поймал на себе несколько взглядов клановых — псарей, крючьев, каких-то баб с вёдрами.
Все они, встретившись со мной глазами, на миг цепенели, замирали, и смотрели на меня как на проклятого, как на отмеченного чем-то нездешним и опасным. Потом торопливо отводили глаза и спешили заняться своим делом.
Я старался держаться достойно и прямо, не пряча лица, вспомнив слова Рэна про силу, которую надо показывать каждым шагом. Понимал, что в этом он был прав: пусть видят, что перед ними стоит уже не Падаль, которого можно гонять по полигону и втаптывать в грязь, а кто-то совсем другой.
Из-за Врат, доносилось тяжёлое дыхание огромного зверя — Владыки Бурь, оставленного отцом как живой щит. Иногда порыв ветра швырял через Верхний ярус заряд колючего снега, и тогда дыхание будто приближалось, накатывало вместе с ветром, а люди втягивали головы в плечи.
Я развернулся и пошёл к ступеням, что вели на Средний ярус.
Оттуда доносились звуки, которых я не слышал раньше, — рык, скулёж, треск, щёлканье десятков драконьих глоток. Я спустился к обзорной площадке у края и поглядел вниз. Вид открылся такой, что я остановился.
Всё стало другим. Мгла затопила нижние ярусы целиком — там, где раньше были бараки червей, тренировочный пятак, мусорная куча, где я провёл первые свои дни в этом мире, теперь стояла лиловая муть. Даже Арена торчала из
