— признался я, и врать ему не стал, потому что он был из тех немногих, кому я врать не хотел. — Что меня впереди ждёт, в столице ли, ещё где, — этого я не знаю. Но одно ясно. Там будет больше возможностей делать то, к чему душа лежит. Больше, чем у этих клеток.
Я видел, что вина всё ещё сидит в нём и сказал:
— И ты выкинь это из головы. Слышишь? То, что не смог тогда. Я знаю, что с тобой тут сделали за эти годы. И со мной бы сделали ровно то же, просто не вышло у них. Меня в тот миг, когда Игла со мной возилась, выкинуло куда-то. Туда, откуда не каждый возвращается собой. Не моя заслуга, что я вернулся. Просто так случилось.
Снова повисло молчание, но теперь оно было другое, и я видел по лицу Молчуна, что ему стало легче от этих слов, что я снял с него хоть часть той тяжести, которую он притащил сюда вместе со своими синяками.
— Так что эту страницу мы просто перевернём, — сказал я. — Понял? Опустим.
Он кивнул.
— По-настоящему опустим, — добавил я. — Как только переступим этот порог.
И вот тут я почувствовал, что лгу. Не ему, а себе.
Я говорил «опустим», а сам как будто уговаривал себя, потому что внутри, под всем этим тёплым покоем, который принёс я из пустоты Аш-Рааха, сидела одна заноза, и она не желала никуда деваться.
Драконов надо выпустить. Всех, кто гниёт тут в цепях, в наморднниках, на короткой цепи, не дающей лечь. Дать им небо.
А Грохота…
Грохота убить. Это поднялось во мне сквозь покой и я почувствовал, как меняется моё лицо, как сердце начинает бить чаще, как будто тепло под рёбрами подвинулось, уступая место чему-то куда более старому и тёмному.
Молчун, видно, заметил, и склонил голову, вопросительно и тревожно — с тобой нормально все?
Я дышал тяжело. Как с этим жить, думал я, как держать в себе это желание, как можно вообще, зная то, что знаю я теперь, оставить всё как есть, оставить этих существ — расколотые половины целого, родню по крови — в железе, под кнутом и голодом, оставить тех, кто их ломает, нетронутыми.
Я поднял голову.
— Нормально всё, — сказал я, и голос у меня вышел хриплым. — Нормально. Просто… дорогого человека потерял. И не отпустилось ещё. До конца не отпустилось.
Молчун смотрел на меня, и в его тёмных глазах было неподдельное сочувствие, как у человека, который сам терял и молчал об этом годами.
Потом он встал, подошёл, и осторожно положил мне руку на плечо, и я почувствовал, что он сейчас сопереживает — по-человечески, по-братски.
После того разговора я восстанавливался ещё несколько дней, и за всё это время Рэн ко мне так и не зашёл ни разу, словно у него были дела поважнее, чем сын, ради которого он пригнал к краю света живую осадную машину.
Я старался не думать об этом, а думать о собственном теле, которое к тому времени уже слушалось меня почти как прежде, так что я мог спокойно ходить по комнате, приседать у стены, разминать заживающую ногу, и боль из выматывающей превратилась в глухую, что не мешает двигаться.
И вот тогда же я заметил то, что мне совсем не понравилось: мне дали ясный приказ — комнату не покидать. Это был тревожный звоночек, и я понял его сразу.
По сути меня снова держали в клетке, только теперь клетка была почище и потеплее прежних, и держал меня уже не Грохот, а отец, который, выходит, сам не знал, чего от меня ждать, — то ли я улечу при первой возможности, то ли натворю чего-нибудь такого, что обрушит его тонкую игру с кланом и Советом.
Доверия ко мне у него не было ни на грош. Я был узником. И нужно было это менять, показать ему, что я на его стороне, потому что другого выбора у меня попросту не оставалось.
Поэтому я подошёл к двери. Постучал. А когда снаружи отозвался тот самый человек от клана, что носил мне еду, попросил его позвать сюда Рэна и передать, что сын хочет с ним поговорить.
Человек от этих слов заметно напрягся, я услышал, как он переступил с ноги на ногу, и тогда я добавил, негромко:
— Это в ваших же интересах — просьбу мою исполнить. В твоих, и тех, кто тебя послал.
Он помолчал за дверью, потом буркнул что-то невнятное и ушёл.
Я остался ждать, разминая ногу, перенося вес с пятки на носок и обратно, прислушиваясь к тому, как внутри меня тлеет тепло, которое я притащил из пустоты Каменной Утробы, и которое, как я уже понял, помогало мне держаться, когда прежний Аррен сорвался бы в крик или в слёзы.
Минут через десять дверь отворилась, и на пороге встал Рэн — руки за спиной, плащ припорошён снегом. Лицо закрытое и непроницаемое. Я стоял посреди комнаты, выпрямившись, и кивнул ему приветственно.
— Здравствуй, отец.
И тут я снова почувствовал, как этот покой работает на меня, как он держит мой голос ровным, а чувства мальчишки — обида, страх, тоскливое желание услышать хоть одно доброе слово, — которые ещё недавно лезли наружу и мешали думать, теперь молчат, придавленные чем-то куда более старым и спокойным.
Рэн, кажется, увидел это спокойствие и едва заметно склонил голову.
— Здравствуй, сын. — Он помолчал, оглядел меня с ног до головы. — Как твоё состояние?
— Уже значительно лучше, — ответил я. — Тело чинится быстро, закалка своё дело делает. Кость срослась, нога держит. — Я сделал паузу. — По правде сказать, мне тут, взаперти, сидеть уже незачем. Я бы хотел выйти. Подышать. Проведать своих драконов.
Рэн смотрел на меня молча, долго, потом заговорил, и голос у него был ровный, без тепла, но и без угрозы:
— Я понимаю твоё желание, Аррен. Но я вижу и то, чего ты, может, в себе сам пока не разглядел.
— И что же это? — спросил я.
Он чуть сдвинул брови, подбирая слова, и сказал:
— Под пеплом, если его не трогать, угли могут тлеть долго и казаться остывшими. А подует ветер — и вспыхнет так, что сгорит всё кругом. Сам не заметишь, как поджёг то, что хотел сберечь. У тебя на дне
