что считать пассажиров в пробке вместо машин. Пробку-то создают не пассажиры, а машины. Вот ApoB и есть те самые машины, которые забивают артерии.
— И что, такой анализ крови нигде не делают?
— Делают, конечно, но только в платных лабораториях. В районных больницах про него, скорее всего, даже не слышали, а именно он предсказывает инфаркт точнее всего остального.
Лариса Степановна, видимо, крепко задумалась над услышанным: молча подперла щеку рукой, наморщила лоб и перестала есть.
— У меня Виктор тоже давление не мерит. Ничего у него не болит, значит, здоров. И к врачу его калачом не заманишь.
Я, признаться, усмехнулся, потому что часом раньше слышал ровно ту же фразу: «А зачем? У меня голова не болит».
— Вот это и есть главная беда, — сказал я. — Сосуды не болят. Они просто тихо перестают работать, а человек об этом узнает, когда уже лежит на каталке.
Тут к нашему столу подсел Николай Борисович со своим неизменным подносом, на котором стояла тарелка гречки с подливой и стакан компота. Он, судя по всему, услышал хвост разговора и, усаживаясь, негромко заметил:
— Двадцать два года даю наркоз. Знаете, скольких сорокалетних мужиков я видел на столе? Которые еще утром были совершенно здоровы?
Лариса Степановна, надо сказать, притихла.
— Им всем было некогда, — продолжил ворчливым голосом Николай Борисович, аккуратно разламывая хлеб. — У одного лесопилка, у другого трактор, у третьего стройка, у четвертого… тоже времени нет. А… — сердито махнул он рукой. — Все крепкие и работящие, на больнички время тратить жалко. А потом бригада скорой привозит полутруп, и я стою с интубационной трубкой и думаю: ну вот же, на полгода раньше пришел бы к врачу, сдал кровь, померил давление, и мы бы сейчас с тобой не встретились.
Он зачерпнул гречку, вяло прожевал и хмуро добавил:
— Впрочем, меня тоже хрен заставишь анализы сдавать.
И вдруг расхохотался длинным заливистым смехом.
Лариса Степановна фыркнула, а я улыбнулся, допил компот, промокнул губы бумажной салфеткой и, подхватив поднос, поднялся из-за стола.
До конца обеденного перерыва оставалось еще минут пятнадцать, и я, прихватив из столовой ватрушку с творогом, решил заглянуть к Борьке. Его уже перевели в другую палату, тоже в детском отделении, но для тяжелых больных. Обычно она пустовала. Просто мы подумали с Александрой Ивановной и решили не светить то, что Борька остался на месяц в больнице. Любая проверка — и могут быть проблемы. А сюда, в эту палату, без надобности не пойдут, если никто их не приведет.
Я торопливо прошел по коридорам и заглянул к Борьке. Тот сидел на краю кровати, болтал ногами в связанных Верой Андреевной зеленых шерстяных носках и внимательно рассматривал потрепанную книжку.
— Привет, Борька, — сказал я. — Чем занимаешься?
— Лесаю, кем я буду, когда выласту, — на полном серьезе заявил тот и по-стариковски вздохнул, видимо, подражая кому-то из взрослых.
— И что решил? — Я присел рядом с ним на кровати и протянул ватрушку.
— Я буду или олнитологом, — помахал Борька книгой. Я присмотрелся — это был старый, советский еще журнал «Вокруг света». — Или столозем.
— Ну, что орнитологом — это понятно, — похвалил его я, — будешь изучать и спасать разных птиц. Это хорошая профессия. Почетная и трудная очень. А вот сторожем почему?
— Всегда в тепле, залплата идет, и никто не видит, сто я делаю. Все спят ноцью, — с мудростью Конфуция выдал Борька и откусил, зажмурившись от удовольствия, краешек ватрушки.
Остаток дня прошел без особых событий, не считая инцидента с Ачиковым, которого спалили за неподобающим поведением. Подробностей я не знаю, вроде бы позволил себе вольное высказывание при осмотре какой-то старушки, которая подняла из-за этого хай-вай.
Я увидел только, как красный как рак, злой Ачиков выбежал из кабинета Александры Ивановны и ушел домой.
Что касается меня, я настолько задолбался за эти дни, что вечер провел один: наварил харчо (благо прихватил продукты, специи и сливы из Казани), почитал, посидел над научной работой, поболтал с Анной и завалился спать.
Завтра — в Чукшу, к Венере, и непонятно, как мне теперь себя с ней вести.
Глава 19
Когда сработал задолбавший будильник на телефоне, я впервые за последние дни не испытал желания разбить его об стену, потому что выспался.
Тело, впрочем, было другого мнения. Оно тупо ныло от лопаток до поясницы, как будто я вчера весь день таскал мешки с цементом. Если кто думает, что при операции хирург испытывает нагрузку только на пальцы, он глубоко ошибается, ведь идет статическая нагрузка на весь корпус: наклон, фиксация, контроль мелкой моторики при неподвижном торсе. Спина хирурга после долгой операции выглядит примерно как спина грузчика после смены, только грузчик хотя бы двигается или может передохнуть.
В общем, решив оценить ущерб, я провел самодиагностику, убедился, что ничего критического с моим организмом не происходит, но тенденции нехорошие, после чего сел на кровати и покрутил шеей.
Хрустнуло в двух местах. Хмыкнув, я нащупал ногами тапки. Валера, свернувшийся у кровати, поднял голову, зевнул, показав мелкие клыки, и снова уронил морду. Пивасик промолчал, но я видел, как коварно блестит его глаз в полутьме. Попугай явно не спал. Видимо, наблюдал и копил материал.
После стандартных утренних процедур я накинул куртку, обулся и вышел на крыльцо.
Термометр за окном показывал минус восемь. Небо было еще темное, но уже не черное, а с серой полосой на востоке, обещающей рассвет через полчаса. Иней лежал на перилах белым бисером, воздух был такой, что зубы заныли с первого вдоха. Из соседской трубы тянулся ровный чуть розоватый дымок. Было безветренно и не сыро, и это хорошо, потому что при ветре и повышенной влажности минус восемь превращаются в субъективных минус четырнадцать, а я не настолько камикадзе, чтобы устраивать криотерапию спозаранку.
Сейчас моей задачей было пробудить организм, разогнать кровь и все процессы, и для этого я наконец решил выполнить полноценный комплекс утренних упражнений. Зарядка по Епиходову, скажем так.
Начал я с шеи — плавные круговые движения, по пять в каждую сторону, стараясь не дергать. Межпозвонковые диски за ночь набухают от жидкости и капризничают при резких движениях, а рано закостеневшая шея косячила с особой изобретательностью.
Потом плечи — мягкое, без всякого фанатизма, разведение лопаток, ротация в грудном отделе.
Потом покрутил кистями, сжав кулаки, по пятнадцать раз
