в каждую сторону, предплечьями, туловищем туда-сюда, тазом и коленями. Поднялся на носочки раз тридцать так быстро, что они загорелись.
Разогревшись, я перешел к приседаниям. Сделал двадцать с широкой стойкой, следя, чтобы колени были строго над стопами.
Где-то на десятом приседании Валера протиснулся через приоткрытую дверь, обнюхал ступеньку, попятился от мороза и сел на пороге, со снисходительным любопытством поглядывая на меня. Не иначе, проконтролировать, чтобы я не филонил.
Пивасик, очевидно, решив, что утро официально началось, разразился из кухни чем-то средним между петушиным криком и первыми тактами You’re My Heart, You’re My Soul.
— Ю ма хо! Ю ма со! — свирепо заверещал Пивасик, добавив в финале что-то неразборчивое, но интонационно угрожающее, причем с подвыванием.
Валера дернул ухом и отвернулся.
А я перешел к отжиманиям от перил — сделал аж пятнадцать, правда, на последних трех руки подрагивали.
Закончив зарядку, я развернулся и пошел в дом.
И только сейчас заметил, что на нижней ступеньке крыльца стояла банка. Как обычно, трехлитровая с молоком, которое было парным, судя по тому, что стенки еще хранили тепло. Это означало, что банку поставили от силы минут десять назад. Я посмотрел направо, налево — никого. Тропинка от калитки была припорошена инеем, и если следы и были, то мороз уже сделал их неразличимыми.
Подняв банку, я покачал головой и зашел внутрь.
На кухне, пока чайник набирал температуру, я открыл холодильник и вздохнул, уставившись на его содержимое. Вроде недавно отвез все родителям и Танюхе, а у меня снова четыре банки. Итого двенадцать литров цельного деревенского молока, которое надо куда-то деть, потому что я, при всем уважении к коровам Моркинского района, физически не мог выпить столько за неделю.
Да и не собирался. Одно дело, подросток, бодибилдер, строящий мышцы, или какой-нибудь лесоруб, и другое — я. Для меня столько белка, жира и кальция — лишняя нагрузка на сосуды, потому что цельное молоко — это насыщенные жиры, а насыщенные жиры повышают уровень атерогенных липопротеинов, как ни крути. Не у всех одинаково, но у меня, судя по показаниям Системы, повышают.
Проблема ведь не в самом холестерине. Организму он нужен. Проблема в количестве частиц, которые этот холестерин развозят. Чем их больше — тем выше шанс, что какая-нибудь из них застрянет в стенке сосуда и запустит воспаление, пенистые клетки, бляшку. Это не происходит от одного стакана, это развивается годами, по чуть-чуть, но!
Идет системно. И почти необратимо.
К тому же есть и другая сторона. При ожирении и инсулинорезистентности нарушается регуляция минералов. Витамин D, магний, витамин K2 — все это влияет на то, куда кальций «пойдет»: в кость или в мягкие ткани. Если метаболизм перекошен, риск внекостной кальцификации выше — не только сосудистой, но и, например, клапанной.
В общем, столько молока мне категорически не нужно. Да и надоело.
Значит, либо перерабатывать и раздавать, либо замораживать, либо просто честно признать: не все, что натуральное и деревенское, полезно человеку с бляшками в сосудах.
Валера, к слову, отнесся к молочному изобилию с куда большим энтузиазмом, чем я. Он уже стоял у холодильника и смотрел на меня снизу вверх с прозрачным и не допускающим двойного толкования намеком. Я налил ему в миску, и он, не выкобениваясь, начал алчно лакать.
За эти дни я уже убедился, что желудок Валеры спокойно переносит лактозу, поэтому угрызениями совести не страдал.
Но проблема никуда не исчезла. При всем желании Валера не в состоянии выпивать по три литра молока ежедневно. К сожалению. А ведь было бы хорошо, но увы. А до следующей поездки в Казань еще куча времени.
При комнатной температуре молоко прокиснет за сутки, в холодильнике протянет трое, и, если завтра появится еще одна банка — а она появится, — мне придется либо открывать молочную лавку, либо выливать, а выливать продукт, за которым кто-то ходил к корове в пять утра, совесть не позволит. Тем более в Африке дети голодают.
Так что я решил сделать панир и достал кастрюлю, параллельно заваривая себе ройбуш. Мурлыкая под нос «ю ма хо, ю ма со» (зараза Пивасик подсадил!), я вспомнил, как в длительной экспедиции по Индии научился готовить этот удивительный продукт.
Панир — это такой индийский прессованный сыр. На самом деле штука элементарная и, по правде говоря, одна из тех кулинарных технологий, которые стыдно не знать, потому что ей четыреста с лишним лет.
Началась история этого сыра с того, что в шестнадцатом веке португальские миссионеры привезли в Индию технику кислотного створаживания. Индийцы, не знавшие сычужных ферментов, обрадовались и за четыре столетия довели дело до совершенства. Принцип простой: нагреть молоко до девяноста градусов, влить что-то кислое — лимонный сок, уксус, можно кефир, — и белок, денатурируя, свернется в хлопья, отделяясь от сыворотки. Потом отжать через марлю, положить под пресс на сорок минут…
…и вуаля! Получится замечательный мягкий белый сыр. Чуть пресноватый, но вкусный и питательный. Такой, который можно чуть обжарить на сковороде с той же куркумой (которая, как я уже рассказывал, снижает воспаление, нейтрализует свободные радикалы и стимулирует желчеотделение) или покрошить в салат.
Начал я с того, что нагрел молоко, помешивая деревянной ложкой. Ложка была длинной, с обгрызенным краем — Анатолий, или его бабка, видимо, пользовались ею лет тридцать.
Потом, когда поверхность запарила, влил полстакана кефира, купленного в магазине, и выжал для верности пол-лимона.
Крупные белые хлопья пошли сразу, и я убавил огонь, глядя на то, как прозрачная желтоватая сыворотка отделяется от творожной массы.
Размешав, я снял кастрюлю с огня и вылил ее содержимое в дуршлаг, выстланный марлей. Сыворотка сразу ушла вниз, а белая зернистая масса осталась на ткани.
Вспомнилось, что в моем детстве мать варила творог вот так же. На кухне нашей коммуналки на Басманке, в алюминиевой кастрюле с черным пятном на дне. Я маленький стоял рядом, и она давала мне пробовать теплую, кисловатую сыворотку из кружки — с мягким привкусом, который я потом не встречал нигде и никогда.
Я уложил узелок с творожной массой в дуршлаг, поставленный на кастрюлю, сверху прижал его небольшой доской, а на доску водрузил принесенный с улицы кирпич, который обернул в чистую тряпку.
Все. Теперь просто выждать около часа.
Пивасик, наблюдавший за завтраком с карниза, произнес с укоризненной интонацией:
— Семки гони! Ю ма хо!
Я бросил ему горсть семечек из корма для попугайчиков, допил свой ароматный ройбуш и пошел одеваться.
Панир остался под прессом, Валера
