— на подоконнике, а на люстре засел Пивасик, яростно клокочущий:
— Матушка-земля!
Сегодня меня ждали Венера и Чукша, но я, пока было время и панир доходил, решил сходить в больницу проверить Настасью Прохоровну и вернуться.
Пошел пешком и в больнице, здороваясь с коллегами, направился сразу в палату Кужбаевой.
Лариса Степановна зашла вслед за мной и передала общий анализ крови пациентки.
Пока я его изучал, Полина Фролова, менявшая капельницу, проверила температуру и обеспокоенно посмотрела на нас.
— Тридцать семь и четыре, — сказала она.
Субфебрилитет. Первое послеоперационное повышение температуры — момент, когда все невольно напрягаются, потому что за безобидными тридцатью семью и четырьмя десятыми может скрываться что угодно: от нормальной послеоперационной реакции до начинающегося перитонита.
— Шов?.. — тихо спросила Лариса Степановна, и я понял, что она думает о том же, о чем и я.
— Послеоперационная реакция, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал. — Норма для ее лет. Организм реагирует на травму тканей. Все в порядке.
Но сам я, конечно, был напряжен.
Подошел к Настасье Прохоровне, осмотрел повязку — она была сухая, чистая и без каких-либо признаков пропитывания. Живот при пальпации оказался мягким, без защитного напряжения и симптомов раздражения брюшины. Дренаж — тоже чистый, без примеси кишечного содержимого и мутного выпота. Все, по существу, указывало на то, что температура — именно реакция, а не осложнение.
Впрочем, я не стал полагаться только на руки. Система подтвердила и результаты анализа крови, и то, что я надеялся увидеть:
Контрольная диагностика.
— Перитонеальные симптомы: отсутствуют.
— Лейкоцитоз: умеренный (11,2 × 10⁹/л).
— Дренажное отделяемое: серозное, без патологических примесей.
— Зона ушивания: без признаков несостоятельности.
Вот теперь можно было выдохнуть: ни перитонита, ни несостоятельности швов. Обычная лихорадка первых суток, которую пожилой организм выдает в ответ на хирургическую агрессию. Причем лихорадка предсказуемая, объяснимая и, скорее всего, кратковременная.
Настасья Прохоровна тихо лежала, глядя на меня, но вскоре не выдержала и спросила:
— Доктор, а правда, что, если температура, значит, организм борется?
— Правда, — сказал я. — Именно это и происходит. Температура — это ваша иммунная система, которая работает, Настастья Прохоровна. Тридцать семь и четыре не повод для тревоги.
Она кивнула и облегченно закрыла глаза.
— Лариса Степановна, — обернулся я, — температуру проверяйте, пожалуйста, каждые четыре часа. Общий анализ крови к вечеру. Если к завтрашнему утру не снизится — расширим обследование. Пока наблюдаем.
Лариса Степановна записала назначение. Фролова молча поправила капельницу, и я заметил, как она чуть расслабила плечи — видимо, тревога за пожилую пациентку ее отпустила.
Выходя из палаты, я столкнулся с Ачиковым. Он стоял в коридоре с историей болезни в руках — видимо, шел к Настасье Прохоровне — и, увидев меня, замер на полушаге.
— По Кужбаевой все в норме, — сказал я нейтральным тоном. — Субфебрилитет послеоперационный. Назначения в карте, контроль температуры каждые четыре часа.
Ачиков кивнул, не поднимая глаз. Открыл карту, полистал, закрыл.
— Лейкоциты? — спросил он сухо, и, к собственному удивлению, я не услышал в его голосе ни вызова, ни яда, а только профессиональный вопрос.
— Одиннадцать и два. Укладывается в норму первых суток.
Он молча принял информацию и прошел мимо в палату. Я посмотрел ему в спину и подумал, что это, пожалуй, первый наш разговор за полтора месяца, в котором не было ни подтекста, ни второго дна, ни третьего. Просто два врача — один передал другому информацию о пациенте. Как и положено.
Впрочем, обольщаться я не собирался. Ачиков оставался Ачиковым, к сожалению.
Вернувшись домой, я сделал завтрак.
Первым делом нарезал еще теплый панир толстыми ломтями и быстро обжарил на сухой сковороде до румяной корочки, чтобы внутри сыр остался мягким. В конце бросил щепоть куркумы и черного перца, просто ради цвета и запаха.
Пока сыр доходил, крупно порубил огурец, помидор и пучок укропа, плеснул оливкового масла и чуть посолил. Получился самый стандартный и, пожалуй, популярный в нашей стране салат.
К паниру добавил ложку кефира и горсть подсушенных на сковороде овсяных хлопьев — это мои углеводы вместо хлеба.
Ну а чай у меня уже был, но я все равно заварил свежего ройбуша, добавив лист мяты.
Получилось мало того что офигенно вкусно, так еще и очень полезно: белок, зелень с витаминами, кальцием, фосфором и калием, немного полезных жиров.
Потом я собрался, сел в машину и поехал в Чукшу. До амбулатории по утреннему морозу добрался минут за десять, ехал осторожно из-за тонкого ледка на дороге. По пути наслаждался шикарными пасторальными видами — березы в белых воротниках инея по обочинам, темный ельник по сторонам и дым из деревенских труб, поднимающийся ровными столбами в безветренное ослепительно-синее небо.
Я подъехал к амбулатории в Чукше и вошел. Венера сидела за компьютером, на моем месте, пила кофе и что-то старательно набивала на клавиатуре. При виде меня она ойкнула, извинилась и сказала:
— Я сейчас, только сохраню…
— Да нет, Венера Эдуардовна, занимайтесь своими делами. До начала рабочего дня еще целых пятнадцать минут, — сказал я. — Я просто чуть раньше приехал. Хотел со Стасом связаться, посоветоваться.
— А что случилось?
— Да вот решили Борьку еще на месяц оставить в больнице, — нашел я самую насущную и в то же время нейтральную тему для разговора. Все-таки после ночи с Анной почему-то чувствовал себя виноватым перед Венерой.
— В больнице? — удивилась она.
— Ну да. Потому что ну куда его отдавать?
— Очень правильно! Я, кстати, видела, как вы приезжали со Светланой Марковной, осматривали Райкино жилье, — со вздохом сказала Венера. — Жалко ее.
— Как она там, в КПЗ? — спросил я. — Не знаете?
— Ну почему не знаю? Я им пироги вчера вечером носила. С творогом.
— Пироги им? — Я аж вытаращился на нее.
— Ну да, там же Тимофей мой тоже сидит. Как бы там ни было, он мой брат, — сказала Венера и печально вздохнула.
— Ох, Венера, Венера. — Я сокрушенно покачал головой. — Вам бы сейчас сепарироваться от брата и дать ему возможность самому как-то начать выправлять свою жизнь. Не надо за него все решать. Иначе будет то, что есть сейчас.
— Да, я это знаю, — сказала Венера и покраснела. — Просто пекла дома пироги и подумала, зачем мне их столько,
