ушёл без чехла, и голос его заполнял кухню, выдавливая тишину, которая была здесь минуту назад.
Я сидел, смотрел на свой остывший чай и думал.
Кирилл жевал торт и улыбался, и в его глазах не было подозрения — Кирилл вообще был устроен так, что подозрительность в его систему координат не входила, как высшая математика не входила в программу начальной школы. Он видел торт, соседа и свою девушку и был счастлив, потому что все трое находились в одном месте и ситуация казалась ему идеальной.
Олеся пила остывший чай и молчала.
— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Спасибо за компанию. Пойду лягу, завтра рано в клинику.
— Спокойной ночи, Мих! — крикнул Кирилл с набитым ртом. — Торт зачётный!
Олеся не сказала ничего. Когда я проходил мимо, она подняла взгляд — коротко, на полсекунды, — и в нём мелькнуло что-то, что я не успел разобрать.
Я закрыл за собой дверь комнаты, сел на кровать и уставился в стену.
Чёрт. Как-то некрасиво вышло. Очень.
Она — девушка Кирилла. Моего соседа. Парня, который пустил меня к себе жить за смешные деньги, который жарил картошку на весь стол и называл свиную вырезку событием космического масштаба. Нормальный, открытый, бесхитростный Кирилл, для которого слово «подлость» существовало только в словаре.
А я сидел с его девушкой, ел торт, рассказывал про барсёнков и ловил в её глазах то, чего там быть не должно.
Черт.
Глава 13
Дождь начался ночью и к утру не прекратился.
Мелкий, злой, косой — тот самый питерский дождь, который не льёт, а висит в воздухе молекулярной взвесью, пропитывая одежду насквозь за пять минут. Зонт от него не спасал, потому что капли летели не сверху, а отовсюду: с неба, от стен, с тротуара, отскакивая от луж и забираясь за шиворот с изобретательностью, достойной лучшего применения.
Я шёл к клинике привычным маршрутом — через двор, мимо детской площадки с облезлым деревянным грибком, под аркой, где всегда тянуло сквозняком, — и думал о вчерашнем вечере.
Торт. Кухня. Олеся.
«Вы настоящий. Это сейчас редкость».
Слова висели в голове, как застрявшая мелодия, и я позволил им повисеть ещё минуту, потому что они были приятными, а такие вещи в моей жизни случались нечасто. Потом аккуратно снял их, как снимают повязку с зажившей раны, и убрал.
Мне шестьдесят один год. По паспорту — двадцать один, но документ врёт, а опыт не врёт никогда. И опыт говорил мне ровно одну вещь: не лезь.
Кирилл — хороший парень. Открытый, бесхитростный, из тех, кто делится последней картошкой и не считает яйца в холодильнике. Он пустил меня к себе за копейки, когда я спал на кушетке в собственной клинике и ел лапшу быстрого приготовления. Подлость по отношению к таким людям стоит дороже, чем любая женщина, и расплата за неё приходит не извне — она приходит изнутри, в три часа ночи, когда некому врать, кроме себя.
Олеся — умная, глубокая, загнанная жизнью девушка, которая заслуживает тепла. Но оно должно прийти от Кирилла, а не от соседа с багажом и зверинцем на работе.
Решение принято. Заблокировано, опечатано, убрано на полку. Вопрос закрыт.
Я свернул за угол и увидел дверь своего Пет-пункта. Она открылась, колокольчик звякнул, и мир за порогом сменился.
На улице — слякоть, серость, ветер с Финского залива, пробирающий до рёбер. Внутри — тепло, свет, запах кофе и антисептика. Ксюша стояла у стойки с кружкой в одной руке и тряпкой в другой, протирая столешницу круговыми движениями, от которых на полированной поверхности оставались мыльные разводы.
— Доброе утро, Михаил Алексеевич! — она сияла так, что хотелось надеть солнцезащитные очки. — Кофе вот сварила! Всех покормила! Шипучка плюнула в стекло, но система нейтрализации сработала! Пуховик пробежал три круга по стационару! А Феликс сказал, что утренний кофе — опиум для масс, но зерно съел!
— Доброе, — ответил я, вешая мокрую куртку. — Кофе — это хорошо.
Халат на плечи, пуговицы застёгнуты, рукава одёрнуты. Привычный ритуал, после которого мир менял агрегатное состояние: кухня с Олесей оставалась за дверью, а здесь начиналась территория, на которой я знал каждый квадратный сантиметр.
Кофе оказался горячим, крепким и чуть пережаренным — Ксюша никак не могла подружиться с кофемолкой, которую мы купили пару дней назад, и сыпала зёрна на глаз, отчего каждая чашка была лотереей. Сегодня повезло: горчило терпимо, а кофеин ударил в кровь быстро, разгоняя остатки утренней вялости.
Мы начали с подсобки.
Последние пустые коробки, старые полки, треснутые пластиковые поддоны, моток проводки, который кто-то бросил в углу ещё до моего заселения, — всё вынесли в коридор и сложили у входа. Ксюша тащила коробки, прижимая к груди, и дважды чуть не уронила стопку на Пухлежуя, который увязался следом и путался под ногами, пытаясь облизать всё движущееся.
Когда подсобка опустела, я встал посреди неё и осмотрелся.
Двенадцать квадратных метров. Бетонные стены, потолок с трещиной, пол — линолеум, потёртый до серости. Ещё вчера здесь стояли вольеры, таз Искорки, клетка Феликса, мойка Шипучки, и воздух был густым от пара, холода, кислоты и революционных лозунгов одновременно. А теперь — пусто, тихо, и сырой бетон дышал свободой, которой не знал с момента постройки здания.
Здесь будет операционная.
Я уже представлял её у себя в голове. Чистая, стерильная, с белыми стенами и кафелем на полу.
В центре будет хирургический стол с антигравитационной платформой, на которой зверь лежит в невесомости, и хирургу не нужно поддерживать тело руками. Над столом — бестеневая лампа, не та убогая настольная, которой я подсвечивал рану медведю, а настоящая, хирургическая, с семью сегментами и регулируемой цветовой температурой. В углу — сейф-холодильник для препаратов, с кодовым замком, с разделением на температурные зоны: седативные отдельно, стимуляторы отдельно, алхимические реагенты отдельно.
Стол с антигравом стоит от трёхсот тысяч. Лампа — от ста пятидесяти. Холодильник — от восьмидесяти. Итого — больше полумиллиона, и это минимум, без учёта шкафа для инструментов и покраски стен.
Полмиллиона. При текущем потоке — три-четыре месяца, если ничего не случится.
Если…
— Михаил Алексеевич, — Ксюша заглянула в дверь, — а можно я тут полочку повешу? Для инструментов? У меня дома есть дрель, папина, я умею!
— Ксюша, — ответил я, — ты не будешь вешать полочку. Ты будешь протирать стены антисептиком и ждать, пока я закажу нормальное оборудование. А дрель отдай
