Лекарь Фамильяров. Том 2 - Александр Лиманский

Язык не вылетел. Пухлежуй понюхал хлеб, шевельнул ноздрями, и вместо радостного облизывания отвернул морду в сторону. Медленно, тяжело, с таким выражением, какого я у него не видел ни разу.

Потом его грудная клетка вздрогнула. Рот приоткрылся, и из глотки вырвался звук — хриплый, металлический, как если бы кто-то провёл ржавым гвоздём по стеклу. Пухлежуй срыгнул воздух — с кислым привкусом, от которого Ксюша отшатнулась.

— Ой! — она прижала ладонь к носу. — Пухлечка, ты что? Животик болит?

Пухлежуй лёг обратно и тяжело вздохнул. Глаза закрылись.

Я поставил кружку на стол.

За все время работы с животными я усвоил одну аксиому, вшитую в подкорку: зверь, который отказывается от еды, — болен. Всегда. Для существа, чей единственный смысл жизни заключался в том, чтобы облизать весь мир и съесть его вторую половину, отказ от куска белого хлеба был симптомом уровня красной тревоги.

Я подошёл, присел рядом и положил руку на бок Пухлежуя. Тёплый мех, густой, привычный. Сердцебиение — чуть ускоренное. Дыхание — неглубокое, с тем самым металлическим присвистом, который я услышал при срыгивании.

— Ксюша, перчатки. И помоги поднять его на смотровой стол, — попросил я.

Мы подняли Пухлежуя вдвоём, поскольку обычно при подъёме он извивался, лизался и распластывался на руках, как тёплое тесто. Сейчас он обмяк и повис, не сопротивляясь, и только глаза следили за мной, мутные и вялые.

Я надел перчатки, включил лампу над столом и навёл браслет.

Экран мигнул. Полоска загрузки побежала слева направо, данные начали поступать: сердечный ритм — сто двадцать, повышен, но в пределах видовой нормы для стресса. Температура тела — тридцать восемь и два, чуть выше обычного. Дыхание — поверхностное, частота вдвое выше нормы. Ядро…

Браслет выдал ошибку. Красная плашка замигала посреди экрана: «СКАНИРОВАНИЕ ПРЕРВАНО. Обнаружена экранированная аномалия в зоне ЖКТ. Данные Ядра недоступны. Рекомендуется ручная диагностика».

Я нахмурился. Экранированная аномалия. Браслет не мог считать Ядро, потому что что-то в желудочно-кишечном тракте блокировало сигнал. Такое бывало при проглатывании металлических предметов — монет, деталей ошейников, — но сигнатура была другой. Металл давал характерный «шум» на сканировании, а здесь стояла чистая стена: полная экранировка, будто между браслетом и Ядром встал свинцовый лист.

Полная экранировка. Такую не даёт ни монета, ни ключ, ни проглоченная батарейка. Такую даёт специальное покрытие, разработанное для одной-единственной цели — скрыть содержимое от сканеров.

Я отложил браслет и начал пальпировать.

Пухлежуй лежал на спине, раскинув короткие лапки, живот вздымался и опускался с каждым вдохом. Густая бурая шерсть скрывала контуры тела, и пальцы тонули в ней по вторую фалангу, прежде чем добирались до кожи. Я вёл руки вниз по грудной клетке, мимо рёбер, к мягкому, растянутому животу, привыкшему вмещать объёмы пищи, несовместимые с размером зверя.

Желудок. Левая доля — мягкая, пустая. Правая — мягкая. Кишечник — нормальный тонус, газов чуть больше обычного, но терпимо.

Центр живота. Я надавил аккуратно, двумя пальцами, и Пухлежуй пискнул, коротко и жалобно, затем дёрнул задней лапкой.

Под пальцами оказалочь что-то плотное. Гладкое. Овальное. Размером с крупное куриное яйцо. Твёрдое, но не костяное — упругое, с еле ощутимой вибрацией, как будто внутри работал какой-то механизм на минимальных оборотах.

Я прощупал ещё раз. Медленнее, точнее, отмечая положение предмета относительно органов. Желудок. Нижняя треть. Предмет лежал свободно, не впаянный в стенку, не обросший тканью — просто лежал внутри, слишком тяжёлый, чтобы пройти дальше по тракту, и слишком гладкий, чтобы вызвать немедленную обструкцию.

Вот почему Пухля не подавал признаков раньше — капсула не мешала, пока зверь был активен и много ел. Набитый желудок обволакивал предмет пищевой массой, амортизировал давление на стенки. А теперь, когда желудок опустел, капсула легла на слизистую напрямую, и вес начал давить, и стенки воспалились, и аппетит пропал.

Это не кость. Не игрушка. Не проглоченная крышка от бутылки, которую Пухлежуй однажды сожрал на глазах у Сани, за что тот получил подзатыльник.

Это контейнер. Экранированная капсула с защитным покрытием, разработанным для того, чтобы сканеры на таможне, на блокпостах и в ветеринарных клиниках не засекли содержимого.

Я убрал руки. Выпрямился. Посмотрел на Пухлежуя. Тот лежал на столе, огромные глаза смотрели на меня с тоской и непониманием, и по эмпатии шло: «…болит… животик болит… почему болит?.. хочу к мягкому коврику…»

Потом я посмотрел в стену.

Саня Шустрый. «Серьёзный движ, мутный, подробности потом». «Придержи Пухлю ещё немного, лады?» «Клянусь Пухлежуем!»

Клялся Пухлежуем. Тем самым, в которого затолкал контрабанду и скинул мне.

Пухлежуй — живой контейнер. Саня притащил его не потому, что «движ серьёзный и зверь будет мешать». Саня притащил его потому, что внутри зверя лежал груз, и груз этот нужно было спрятать, и лучшего укрытия, чем Пет-пункт на окраине Питера, придумать было трудно. Кто будет искать экранированную капсулу в клинике для животных, в животе пухлежуя, который облизывает каждого входящего?

Никто. Гениально. И омерзительно.

— Михаил Алексеевич? — голос Ксюши донёсся издалека, хотя она стояла в двух шагах. — Что с ним? Что-то серьёзное?

Я не успел ответить. В кармане халата завибрировал телефон.

Экран: «Саня Шустрый».

Совпадение, от которого по позвоночнику прошёл холодок, — тот самый, знакомый, какой бывает, когда разрозненные факты вдруг выстраиваются в линию и линия эта ведёт туда, куда идти не хочется.

Я снял трубку. Набрал воздуха, готовый высказать Сане всё — про капсулу, про Пухлежуя, про «серьёзный движ» и про то, что использовать живого зверя как контейнер для контрабанды — это статья, и не одна.

— Ну что, контрабанд…

— Покровский? — оборвал меня голос. — Фамтех?

Не Саня. Голос мужской, низкий, хриплый, с той ленивой хрипотцой, которая бывает у людей, привыкших, что их слушают с первого слова и переспрашивать не положено. В интонации — ноль суеты, ноль нервозности, только спокойная, деловая тяжесть, как у кувалды, которую подняли и держат на весу.

Я замолчал. Мозг переключился за полсекунды — из режима «ругать друга» в режим «оценка угрозы», отточенный десятилетиями работы в мире, где неправильное слово стоило дороже неправильного диагноза.

— Кто это? — спросил я ровно.

— Тебе знать не обязательно, — ответил голос. — Обязательно тебе знать другое. Твой друг Шестаков взял заказ, который не ему предназначался. Влез в чужую цепочку, перехватил посылку и побежал прятать. Мы его нашли. Пообщались. Он