Лекарь Фамильяров. Том 2 - Александр Лиманский

— Дрель или я?

— Обе.

Она хихикнула и убежала в приёмную. Я допил кофе и пошёл в стационар.

Утренний обход — ритуал, священный, как молитва, и такой же обязательный. За сорок лет хирургической практики я усвоил правило, выбитое в камне: утром — обход, вечером — обход, а между ними — всё остальное. Пациент, которого не осмотрели утром, может умереть к обеду, и виноват будет не зверь, а врач, которому лень было встать и проверить.

Стационар встретил меня гулом вентиляции и ровным белым светом. Сорок квадратных метров, керамогранит, чистые стены — каждый раз, когда я входил сюда, внутри что-то разжималось, и мысль «мой стационар» грела не хуже кофе.

Пуховик уже бежал мне навстречу. Белый, маленький, с прижатыми ушками и виляющим хвостом, цокая коготками по плитке, и задние лапки подгибались на поворотах, но держали. Иней от каждого шага таял за секунду, и на керамограните оставались крошечные влажные следы, которые тут же высыхали.

«…человек!.. мой человек!.. пришёл!..»

Я присел и провёл рукой по спине барсёнка. Температура — минус два, идеально. Шерсть густая, блестящая. Мышечный тонус задних конечностей — ощутимо лучше, чем вчера; лапки пружинили под ладонью, и Пуховик, пользуясь моментом, лизнул мне запястье шершавым ледяным языком.

— Хорошо, — сказал я. — Молодец.

Искорка нежилась в тёплой ванночке. Вода — тридцать восемь градусов, я проверил ладонью, — парила лёгким облачком, и саламандра лежала на дне, полупогружённая, с полузакрытыми оранжевыми глазами и выражением блаженства, от которого становилось понятно, что если реинкарнация существует, то в следующей жизни я хочу быть Искоркой. Всполохи под кожей мерцали ровно, медленно, в ритме покоя.

Она пустила пузырь. Большой, медленный, с карамельным запахом, и он поплыл вверх, к вентиляционной решётке, и вытяжка всосала его за секунду. Идеально. Пар не оседал на стенах, конденсата не было, и воздух оставался сухим.

Шипучка спала в террариуме, свернувшись калачиком на подстилке. Белая шерсть поднималась и опускалась, и из носа время от времени надувался мыльный пузырь, лимонно-жёлтый, лопался о стекло и оставлял на нём мутноватое пятно, которое система нейтрализации расщепляла через секунду. Кислотный хищник, способный проплавить сейфовую дверь, — мирно дрыхнущий в бронетеррариуме за сорок две тысячи. Каждая копейка, как я уже говорил, себя отрабатывала.

Феликс сидел на жёрдочке, прямо и горделиво, под грамотой от Ксюши. Белоснежное оперение с серебристыми кончиками маховых лежало идеально, оба глаза были открыты и наблюдали за мной с тем выражением, с каким партийные функционеры следят за визитом начальства.

— Буржуазный комфорт, — скрипнул он, когда я подошёл, — не усыпит мою классовую бдительность, товарищ главврач. Мы наблюдаем. Мы всё видим.

— Вижу, что зерно съел, — заметил я, заглядывая в кормушку.

Феликс с достоинством отвернулся. Кормушка была пуста — идеология традиционно проигрывала метаболизму. Я подсыпал корма и перешёл к осмотру показателей: навёл браслет на каждого обитателя, записал данные. Ядра стабильны, пульсации ровные, температурные режимы в норме. Рутина — самое прекрасное слово в медицинском словаре, потому что оно означает, что никто не умирает.

В приёмной зазвенел колокольчик. Первый клиент.

Утро потекло привычным ритмом: клиенты, осмотры, назначения.

Первым пришёл пожилой мужчина с электрической черепахой, у которой разрядился панцирный накопитель. Зверюга была размером с кастрюлю и весила килограммов пять. Мужчина держал её на вытянутых руках, подальше от себя, потому что черепаха периодически искрила из-под панциря и била током.

— Раньше только чуть-чуть покалывало, — жаловался он, пока я осматривал разряженный накопитель через браслет, — а вчера я её на колени посадил, и она мне по ноге дала так, что штанина задымилась.

Стандартный случай: засорённые конденсаторные протоки, избыточный заряд ищет выход. Прочистка, дренаж, двадцать минут работы.

— Не сажайте на колени, — посоветовал я, отдавая черепаху. — И не гладьте мокрыми руками.

— А сухими можно?

— Сухими можно. Но на всякий случай — лучше в резиновых перчатках.

Мужчина ушёл, бережно прижимая черепаху к груди. Черепаха искрила ему в подбородок, но тихо, на уровне статического электричества.

Вторым клиентом оказалась девочка лет двенадцати с кристаллическим хамелеоном, который застрял в режиме невидимости и не мог выключиться. Зверёк сидел на плече, и о его присутствии я узнал только потому, что девочка разговаривала с пустым местом и кормила его мухами из банки, которые исчезали в воздухе.

— Он там, — уверяла девочка, тыча пальцем в пустоту. — Просто стесняется.

Я навёл браслет. Действительно, пульсация Ядра фиксировалась в точке на левом плече, третий уровень, мимикрия активирована. Заклинивший переключатель хроматофоров — проблема нередкая у молодых хамелеонов, у которых Ядро растёт быстрее, чем нервная система успевает адаптироваться.

Точечный массаж зоны за ушами — три круговых движения, нажим на узел, — и хамелеон проявился: маленький, ярко-зелёный, с выпуклыми глазами, вращающимися в разные стороны, и кристаллическим гребнем на спине, переливающимся от стресса.

Девочка взвизгнула от радости. Хамелеон от визга снова пропал. Пришлось повторить.

— Через неделю на контрольный приём, — сказал я, выписывая рецепт на витамины. — И не кричите рядом с ним, он от этого нервничает.

— Я буду шептать, — пообещала девочка.

К обеду поток иссяк. Ксюша поставила чайник и достала из сумки контейнер с домашними бутербродами — хлеб, масло, сыр, всё честно и просто. Предложила мне половину.

Я взял и откусил. Хлеб был мягким, сыр настоящим, и на несколько минут клиника погрузилась в ту уютную обеденную тишину, которая бывает только в маленьких помещениях, где работают двое и понимают друг друга без слов.

Пухлежуй лежал на коврике у стойки.

Обычно в обед он активизировался — запах еды действовал на него, как стартовый пистолет на спринтера. Язык начинал работать с удвоенной частотой, целясь во всё съедобное и несъедобное в радиусе метра, огромные глаза приобретали выражение голодающего сироты, и от него шла по эмпатии непрерывная трансляция: «…есть!.. хочу есть!.. вкусно пахнет!.. дайте!.. пожалуйста дайте!..»

Сейчас он лежал молча. Морда на лапах, глаза полуприкрыты, бурая шерсть поднималась и опускалась с заметным усилием, как будто каждый вдох давался чуть тяжелее, чем нужно.

— Ксюша, — сказал я, не отрывая взгляда от Пухлежуя. — Отломи кусочек хлеба и дай Пухле.

Ксюша послушно достала кусочек хлеба из упаковки и опустилась на корточки рядом с ковриком.

— Пухляша, — проворковала она, протягивая кусочек к тупоносой морде. — Вкусненькое! Хлебушек! Иди сюда, маленький!

Пухлежуй повёл носом. Обычно на этом этапе язык уже летел навстречу