бьётся, сопротивляется, не сдаётся! Островский создал не бытовую драму про волжское купечество — он создал трагедию о чистоте, которую этот циничный мир капитализма пытается купить за золото!
Худрук повернулся и посмотрел прямо в глаза Сони. Его взгляд смягчился, но в глубине зрачков по‑прежнему горела строгая требовательность.
— Сонечка… Именно на тебя сегодня придет смотреть вся театральная Москва. Твоя героиня — это раненая чайка. Не вздумай играть сегодня обычную несчастную девицу. Сыграй женщину, которая предпочла гибель пошлости и фальши. Выдай им сегодня такую глубину боли, чтобы зал замер, затаив дыхание, а потом — разрыдался!
И запомните товарищи, ещё раз повторяю для всех: мы — классический театр. За нашими спинами не кто‑нибудь, а — Щепкин, Станиславский, Ермолова! Покажите им всем, какая кровь течёт в наших жилах!
Михаил Иванович резко выдохнул, его лицо разрумянилось от ораторского воодушевления. Он хлопнул в ладоши — звук раскатился по комнате, словно удар колокола:
— А ну ка, расправили плечи! Собрались! Кнуров, держи фасон, ты же миллионщик! Карандышев — выдай на сцене обиду маленького человечка! Софья…! — он махнул рукой, поняв, что ей точно ничего пояснять не нужно. — Ну, ни пуха ни пера вам, мои дорогие!
— К чёрту! — единым, мощным выдохом отозвалась вся гримёрная.
Михаил Иванович коротко, по‑отцовски кивнул всем, подхватил свой плащ и вышел. Труппа, охваченная вдохновением, с горящими глазами, устремилась из гримёрной — готовиться к представлению.
Как и все, Соня поспешила к себе в гримёрку, чтобы в оставшиеся минуты побыть в тишине и собраться с мыслями. Но не успела она даже присесть в кресло, как дверь без стука распахнулась.
В комнату влетела Лиза Егорова — исполнительница роли Хариты Игнатьевны, сценической матери Сони. Лиза была уже в полной «боевой готовности»: пышное платье героини, богато украшенное кружевами, шуршало при каждом шаге, в ушах поблёскивали бутафорские серьги, а глаза горели лихорадочным блеском. Она заговорщицки посмотрела на Соню.
— Представляешь, подруга, — начала она, едва сдерживая возбуждение, — помнишь Верку из живописно‑декорационного цеха? Ну, ту, которая бутафорию красит? Так вот, её буквально полчаса назад, прямо перед речью Михаила Ивановича, застали с нашим Володей! Они там стояли и целовались… — Лиза на мгновение умолкла и прижала ладонь ко рту, словно не в силах поверить в случившееся. — А у него, между прочим, жена в Минкульте работает! Какой скандал разразится, если до худрука дойдёт! Наш старик интриг в труппе на дух не переносит. Что теперь будет? Её же мигом из комсомола исключат!
Соня невольно поморщилась, представив напыщенного Володю, который играл Паратова — с его вечной снисходительной улыбкой и нарочито важным видом — в объятиях той самой Верки.
— А ещё до меня дошли слухи, — Лиза понизила голос, словно раскрывая государственную тайну, и двинулась чуть ближе к Соне, шурша тяжёлыми кружевами платья, — двое рабочих сцены не поедут с нами на гастроли! Завпост в ярости, кричит: у нас ведь декорации сложные, а монтировать некому! Поговаривают, один из монтировщиков снова сорвался и ушёл в запой — его в прошлую пятницу застали в невменяемом состоянии. А у второго жена на сносях, вот‑вот родить должна, и тот наотрез отказался куда‑то ехать. Вот Михаилу Ивановичу лично пришлось вычеркнуть их из списков. Ох, чую, хлопот нам прибавится на гастролях с разгрузкой!
Соня удивлённо покачала головой, удивляясь, как её партнёрша по сцене успевает собирать все последние сплетни театра с такой скоростью. Внутренний голос Элеоноры Аркадьевны ехидно заметил: «Какая поразительная осведомлённость о жизни технического персонала у неё».
— Да уж, вот это новости… — задумчиво протянула Соня. — Главное, чтобы к вечеру все декорации были на своих местах.
— Да плевать на эти декорации, ты, Сонечка, слушай лучше дальше, — отмахнулась Лиза, поправляя бутафорскую серьгу. — Ведь это же ещё не всё! Представляешь, тут выяснилось…
Она не успела договорить, как без всякого стука вошла строгая тётя Люся. Гримёрша, отдавшая театру без малого тридцать лет, держала в руках палитру. Водрузив на нос массивные очки, она окинула Лизу и Соню взглядом, в котором читался многолетний опыт, и недовольно поджала губы.
— Так, Егорова, марш отсюда! — властно, но без злобы скомандовала она, мягко отстраняя девушку от стола. — Расселась тут и мешаешь работать! Человеку через час на сцену выходить, а ты ей голову забиваешь разными глупостями! Соне настраиваться надо, в образ входить, а не твои сплетни слушать. Давай‑ка пошевеливайся, пошевеливайся! Я через десять минут зайду — будем румяна накладывать, а то выглядишь будто привиденье, честное слово!
Лиза шутливо вскинула руки и, шурша пышными юбками, лукаво подмигнула Соне:
— Всё, всё, ухожу! Не сердитесь.
Дверь за ней тихо закрылась, и в гримёрной воцарилась особая тишина — лишь гудел яркий люминесцентный светильник, да изредка доносился отдалённый гомон закулисья.
Тётя Люся подошла, бережно приподняла подбородок Сони и принялась точными, выверенными движениями накладывать последние штрихи.
— Не слушай ты её, деточка, — уже совершенно другим, более мягким голосом произнесла гримёрша, припудривая ей лоб. — Такие, как Егорова, в театре были и будут — треплют своим языком почём зря. Ты лучше слушай своё сердце. Оно не ошибается никогда — я-то точно знаю.
А где‑то на окраине Москвы, в одном из спальных районов, приготовления к походу в театр начались ещё в середине дня. Для Марии Ивановны посещение столь громкой премьеры в партере Малого театра было почти что событием государственной важности.
В маленькой двухкомнатной квартире с самого обеда царила предпраздничная суматоха: из спальни мамы то и дело раздавались шорох вешалок, вздохи и шуршание тяжёлых тканей. Сергей, уже гладко выбритый и в отглаженной белой рубашке, стоял на кухне у окна и курил, задумчиво глядя на струи дождя.
— Серёженька, ну‑ка иди скорее, посмотри! — наконец раздался её взволнованный голос.
Он потушил сигарету и вошёл к ней в комнату. Мария Ивановна стояла перед зеркалом трюмо в том самом синем крепдешиновом платье с люрексом — в прошлый раз подруги долго обсуждали его в театральных кулуарах. Синяя ткань мягко переливалась в свете лампы, а аккуратные седые кудри были уложены в строгую причёску.
— Ну как? — она слегка всплеснула руками, робко заглядывая сыну в глаза. — Не слишком вызывающе? Всё‑таки партер, лучшие места! Там наверняка будет вся профессура, министерские, да критики столичные… А вдруг я встречу мою старую знакомую, Анну Петровну? Она ведь тоже страстная любительница театра — не
