простит мне ни малейшей оплошности. Мы с тобой, сынок, должны произвести самое благоприятное впечатление!
— Мамуль, ты у меня настоящая королева, — искренне улыбнулся Сергей, подходя ближе и бережно обнимая её за плечи. — Куда там этой Анне Петровне.
— Ох, знаю ведь, что врёшь, но приятно, — щёки Марии Ивановны порозовели, однако она немного успокоилась. Женщина повернулась к туалетному столику и взяла в руки заветный гранёный флакончик.
— Итак, теперь парфюм. Как думаешь, «Красная Москва» или рижская «Камея»? «Красная Москва» — это, конечно, классика, благородно, но «Камея» сейчас в таком дефиците, она тоньше, шлейф у неё такой… театральный. Пожалуй, выберу Ригу. В партере душные ароматы — это дурной тон, Серёженька. Запомни это.
Она сделала несколько аккуратных пшиков на запястья и за ушами, и по комнате разлился тонкий, чуть терпкий аромат весенних трав — словно в воздухе повисло ожидание чего-то волшебного.
— А теперь займёмся тобой, — Мария Ивановна строго окинула сына взглядом человека, не понаслышке знакомого с театральными традициями. — Костюм тёмный приготовил? Брюки со стрелками отутюжены, надеюсь? Гуталин на туфлях уже высох? Помни: театр начинается с вешалки, а мужчина в театре — с обуви.
Она подошла к нему, поправляя воротничок его рубашки, и заговорила спокойным голосом, словно давая важное жизненное наставление:
— В антракте, когда выйдем в фойе, держись уверенно. Плечи расправь, веди меня под руку степенно, не торопись. Свою шофёрскую привычку широко шагать оставь за дверями театра. Там, сынок, публика особенная — каждый твой жест непременно будут оценивать. Если встретим кого из моих знакомых, отвечай спокойно, вежливо. Пусть знают, какого сына я воспитала. И… про Соню. Если удастся встретиться, на людях никаких фамильярностей. Она сегодня для всех — Софья Николаевна Бравицкая, ведущая актриса, прима, понимаешь, о чём я? А мы — её преданные зрители. Всё ясно?
— Понял, мамуль, всё сделаю, как надо, — серьёзно кивнул Сергей, тронутый её заботой.
— Ну вот и ладно.
Ровно в шесть они уже стояли в прихожей — нарядные, полностью готовые и заметно взволнованные. Сергей бережно завернул в плотную бумагу роскошный букет белоснежных калл — ему пришлось обойти три рынка, прежде чем он нашёл эти цветы, — а Мария Ивановна в последний момент поправила перед зеркалом шёлковую косынку, слегка пригладив её пальцами. Они переглянулись. Пора было выходить.
Такси плавно тронулось с места, слегка покачиваясь на мелких неровностях дороги и шурша шинами по залитому лужами асфальту. Сергей ещё вчера договорился со своим приятелем из таксопарка, чтобы тот отвёз их с мамой в театр на своей «ласточке». И вот сегодня ровно в шесть вечера, минута в минуту, его машина уже стояла у самого подъезда.
В салоне пахло безупречной чистотой и мятной свежестью советского освежителя. Славка, приятель Сергея, уверенно вёл машину, время от времени бросая лукавые взгляды в зеркало заднего вида на напряжённого друга. Сергей сидел на заднем сиденье неестественно прямо, боясь помять брюки, и бережно, словно хрупкую драгоценность, прижимал к груди букет, завёрнутый в плотную бумагу.
— Нет, ты только посмотри на него! — наконец не выдержал Славка, весело усмехаясь в усы. — Серёга, если ещё на пару сантиметров спину выпрямишь, головой в потолок упрёшься! Обычно он ходит в шофёрской куртке, руки в мазуте, а тут прямо граф! — рассмеялся приятель.
Мария Ивановна, сидевшая рядом с сыном, строго посмотрела на водителя:
— Слава, пожалуйста, не сбивай Серёжу с настроя. Мы не на рынок едем, а в Малый театр. Там публика соответствующая. Пусть учится держаться в интеллигентном обществе.
— Да я же шутя, — беззлобно рассмеялся Славка, плавно обходя плетущийся в правом ряду «Москвич». — Просто нашего Серёгу в таком виде не узнать. Ты, Серый, букет-то покрепче держи. А то на Неглинной сейчас такие лужи — растрясёшь свой гербарий.
— Ты на дорогу лучше смотри, балабол, — добродушно парировал Сергей на шутку приятеля. Весёлая болтовня друга отлично разряжала скопившееся внутри волнение.
— Смотрю, «ласточка» твоя сегодня бежит как надо. Не зря вчера амортизаторы поменял.
— Это да! — согласился таксист. — Что не сделаешь для друга — почти до ночи возился с ней, проверял каждую мелочь. — Славка хвастливо щёлкнул пальцем по ободу руля.
За окнами машины шумела вечерняя Москва, расплываясь в дождевых каплях. Зажигались первые фонари, а редкие прохожие под зонтами куда-то спешили по своим делам.
Машина Славки, подняв каскад брызг, уверенно свернула с Театральной площади в Щепкинский проезд и затормозила у скромной дубовой двери служебного входа Малого театра.
— Подожди минутку, Слав, не глуши, — попросил Сергей.
Оставив сына в салоне, Мария Ивановна быстро вышла наружу и скрылась за дверью. За застеклённым окошком вахты сидел пожилой усатый дежурный. Стоило женщине назвать себя, как мужчина почтительно кивнул:
— Да-да, мне уже сообщили, Мария Ивановна. Софья Николаевна Бравицкая лично для вас оставила, — и протянул ей два театральных билета.
Женщина бережно приняла их и спрятала в сумочку, а затем поспешила обратно к машине.
Славка лихо крутанул руль, переключил передачу, и «Волга», сделав небольшой круг по залитым дождём переулкам, снова торжественно выкатилась на Театральную площадь — прямо к главному входу.
Здесь царило настоящее столпотворение. Десятки промокших людей под зонтами выстроились в живой коридор. Они вглядывались в лица счастливчиков и наперебой выкрикивали:
— Граждане! Товарищи! У кого есть лишний билетик?
Сергей первым вышел под мелкий моросящий дождь, обошёл борт машины и предупредительно открыл маме дверь. Он подтянул строгие манжеты рубашки, галантно протянул руку и предложил Марии Ивановне взять его под локоть. Она, бережно придерживая подол синего крепдешинового платья, оперлась на сильное плечо сына.
Под завистливые вздохи толпы они с достоинством переступили порог, попадая в роскошное, залитое светом хрустальных люстр главное фойе театра. Паркет, натёртый до зеркального блеска, отражал парадные наряды столичной театральной публики.
Глава 21
За кулисами, в полумраке тусклого дежурного освещения, время будто застыло и превратилось в натянутую струну. До открытия занавеса оставались считаные минуты. Воздух, пропитанный запахом канифоли, театрального сукна и свежей краски декораций, казался тяжёлым, несмотря на распахнутые окна.
Здесь, в окружении огромных деревянных конструкций, отделяющих подмостки от зрительного зала, актёры сбились в небольшие кучки. Весь их утренний апломб и напускная уверенность после речи худрука исчезли, уступив место привычному предпремьерному мандражу.
— Володь, будь другом, поправь мне бабочку, у меня руки ходуном ходят, — негромко попросил Карандышев,
