некому, и поедет Елена Сергеевна по этапу на каторгу. «Чем не курорт для похудания», — пришла горькая мысль и мне захотелось заплакать.
Но я взяла себя в руки. Пока ещё жива, нельзя сдаваться, мы ещё поборемся!
Вскоре судья взял в руки колотушку и два раза ударил ею по подставке, лежащей перед ним на столе. Звон был такой, что у меня даже голова заболела, но, когда судья поднял колотушку, чтобы ударить по ней в третий раз, двери зала вдруг распахнулись, в зал вбежали солдаты, одетые в красивую, но на мой взгляд несколько вычурную, с золотой вышивкой, форму. Их было человек десять не меньше, они выстроились в живой коридор, и подняли палаши на изготовку.
Судья так и застыл с поднятым молотком в руке. Даже у обвинителя в чёрном приоткрылся рот. Правда он его быстро закрыл, но я-то заметила, и решила, что всё-таки есть ещё что-то в этой жизни способное удивить этого человека, а значит и у него есть слабые стороны.
Признаться я и сама поймала себя на том, что моя челюсть устремилась вниз. Особенно, когда по этому коридору вдруг прошёл невысокий, но очень симпатичный молодой человек, одетый в отличие от караула гораздо более скромно. Конечно, ткань его костюма была дорогой и это сразу было видно, но никаких золотых вензелей, из украшений только две броши, очень напомнившие мне ордена, и зелёная лента, на которой тоже висел какой-то орден.
Мужчина прошёл в центр зала, остановился, строго посмотрел на судью, потом на обвинителя, а потом не менее внимательно взглянул на меня, я даже выпрямилась, не понимая, что происходит.
Мужчина задал вопрос:
— Здесь проходит заседание суда по делу фрау Мюллер, вдовы трактирщика?
Голос у него был тихий, я бы даже сказала вкрадчивый, но в той тишине, которая наступила после его появления, его было слышно очень хорошо.
Судья так и не ударивший молотком в третий раз, встал и собрался поклониться. А я подумала, вот интересно, кто же это такой, что ему сам судья собирается кланяться.
Но молодой человек остановил судью:
— Сядьте, герр судья, я здесь в статусе защитника обвиняемой.
Надо было видеть лицо судьи и обвинителя. Наверное, даже если бы небеса развезлись и в зал заседаний спустился ангел с белоснежными крыльями, они бы удивились меньше.
А молодой человек между тем продолжил, кивнув не менее поражённому писарю:
— Впишите — Леопольд Бабенберг.
Мне лично это ничего не объяснило, но я не настолько долго здесь пробыла, чтобы знать всех. А вот герр Каль, который тоже стоял и поражённо молчал, вдруг тихо прошептал:
— Вас будет защищать сам король, фрау Шницель.
* * *
— Ой, простите, фрау Мюллер, — смутился бравый сержант.
А на меня вдруг нахлынуло радостное чувство, будто посыпали меня волшебной пыльцой, и я стала лёгкая-лёгкая, и мне показалось, что запахло розами и … штруделем. Такой яблочнокоричный аромат. Наверное, для меня это запах счастья, уюта и тепла, и он вдруг перебил все остальные запахи и вновь появилась надежда.
Когда судья пришёл в себя и всё-таки ударил три раза по железной пластине, лежавшей на его столе. Но в этот раз ударял осторожно, преданно заглядывая в глаза Его Величеству, который по какой-то причине вдруг решил взять на себя роль моего адвоката.
На сердце у меня было тепло, потому что я знала только одного человека, который мог это организовать, и уже одно то, что он снова обо мне позаботился лучшим для меня образом указывало на то, что он и есть самый для меня лучший. Люблю его, даже, если нам не суждено быть вместе.
К сожалению, не удалось мне попасть в принцессу, или хотя бы в баронессу, но я всё равно уже люблю его. И всё!
После того, как судья дрожащим голосом объявил начало суда, началось самое интересное — вызов свидетелей. У обвинения было два свидетеля, да и то один из них, собственно, свидетелем не являлся. Но, как я и предполагала, без герра Грубера не обошлось. Его правда привезли тоже откуда-то из «мест не столь отдалённых», и выглядел он не как обычно, мне даже показалось, что кожаный жилет, его болтается. Но рожа по-прежнему была наглая, и смотрел он на меня с ненавистью.
И чего человеку в жизни не хватало, что он так в мой гастхоф вцепился?
А вторым свидетелем объявили герра Лукаса Бреннера, который пришёл, под глазом у него имелся яркий фингал, и заявил, что он не является более свидетелем обвинения, а является свидетелем защиты. На него тут же наложили штраф, но выпустили до какой-то там очереди.
Слово очередь меня несколько озадачило. Сколько же там свидетелей, если они целую очередь организовали.
Герр Грубер, отвечая на вопросы обвинителя, давил на то, что я женщина жадная, агрессивная и злобная. Стал рассказывать, как он пришёл мне помощь предложить, а я его коленом по самому важному.
Мне тут же в голову пришла мысль, а вдруг они мачеху позовут вот уже кто им про мою агрессивность во всех красках расскажет, и про сумку, и про кочергу.
Но мой адвокат не дал герру Груберу рассказать эту весьма душещипательную историю, потому как оскорбление достоинства герра Грубера к делу о предполагаемом убийстве герра Мюллера не относилось.
Так выяснилось, что по делу герр Грубер ничего сказать не может, в виду чего его повели на выход и здесь герр Грубер, конечно же не смогу сдержать свою натуру.
— Шайсэ, шайсэ, мистштюк (нецензурный немецкий фольклор), — орал герр Грубер, позабыв кто мой адвокат, вследствие чего получил по голове палашом от тех красавцев, которые так и стояли живым коридором, плашмя, конечно, но из зала суда его уже выносили, а ноги его волочились по полу.
Мне даже стало его жаль, но ненадолго. Я сразу вспомнила, какую участь он мне уготовил, когда похитил, и вся моя жалость тут же улетучилась.
А потом стали вызывать свидетелей со стороны защиты.
Глава 44. Нокаут от баронессы
Скажу сразу, после второго свидетеля в зал заседаний ворвался граф Штаремберг. Его энергичный порыв, выразившейся в открывании дверей ногами, угас сразу же, как только он узрел стоящих в живом коридоре солдат в форме личной охраны Его Величества.
О том как выглядит форма личной охраны мне шепнул сержант Каль. Граф Штаремберг оказался умнее герра Грубера и сразу понял, чтобы не получить палашом по голове надо войти тихо, и незаметно присесть на свободное место.
Свободных
