мелкие камни, мох, а поверх них несколько крупных валунов, уложенных так, чтобы казаться частью естественного рельефа. Но один из валунов — средний, килограммов на пятнадцать — стоял не там, где я видел его перед спуском. Сдвиг составлял около десяти сантиметров, и на его месте осталась вмятина в свежем грунте.
— Ты отходил?
— Нет. Стоял здесь с момента, как ты полез вниз. Двадцать шесть минут.
— Звуки? Шаги? Тени?
— Ничего.
Я присел на корточки рядом с камнем. Грунт вокруг был влажным от вечерней росы, и в нормальных условиях любой шаг оставил бы отпечаток. Но отпечатков не было ни человеческих, ни звериных. Только вмятина от сдвинутого камня и ровная, нетронутая поверхность вокруг.
Я активировал «Эхо структуры». Двести метров радиуса. Ни одного живого существа, кроме нас, если не считать мелкую дичь в пятидесяти метрах к востоку. Ни культиваторов, ни зверей, ни обращённых. Чисто.
— Камень могло сдвинуть вибрацией, — сказал Тарек. Голос ровный, но я слышал в нём вопрос.
— Может быть.
Но мы оба знали, что это объяснение было натянутым. Вибрация от ритуала проходила через породу, а не через поверхность. Она не могла сдвинуть камень горизонтально, потому что шла снизу вверх.
Кто-то подходил к расщелине, пока я был внизу. Кто-то, кто не оставлял следов, не попадал в зону «Эха» и знал, что именно здесь находится вход.
Далин? Он спал на другом конце деревни, и Аскер наверняка следил за ним. Кто-то из жителей? Беженцы? Но зачем, и как пройти бесшумно по мокрой земле?
Я поставил камень на место руками, точно запоминая его положение. Завтра приду сюда раньше, до ритуала, и проверю.
— Никому, — сказал я Тареку.
— Знаю, — ответил он.
Мы пошли к деревне. Подлесок шуршал вокруг нас — живой, равнодушный, безграничный. Светляк-Грибы на стволах мерцали зеленоватым светом, и наши тени двигались по корням, длинные и тонкие, как тени деревьев, среди которых мы шли.
…
Спать я лёг в мастерской, на узкой лежанке у стены. Рядом на полках стояли склянки: двенадцать из сегодняшней партии Горта, укупоренные, подписанные его рукой. Ровные строчки, чёткий почерк, номер партии, дата, концентрация. Парень научился. Через месяц он будет вести производство сам, а я смогу заниматься тем, что действительно требует моего участия. Если через месяц будет чем заниматься.
Закрыл глаза. Сон не шёл.
Сдвинутый камень.
Я перебирал варианты. Далин — вполне логичный подозреваемый, но Аскер за ним следил, и, кроме того, гонец не знал о расщелине. Он знал об аномальной активности, знал о субстанции, но конкретного расположения входа не знал. Кто-то из деревенских? Беженцы, которые ходили собирать хворост? Возможно, но зачем трогать камни у расщелины, если ты ищешь дрова?
Зверь из Подлеска. Детёныш Трёхпалой, который ушёл на восток, но мог вернуться. Он мог подойти к камням, обнюхать, задеть лапой. Но отсутствие следов на мокрой земле исключало крупного зверя, а мелкий не сдвинул бы пятнадцатикилограммовый валун.
Что-то из-под земли. Корни? Субстанция? Какое-нибудь мелкое существо, обитающее в капиллярах Жилы, вылезшее на поверхность?
Ни один вариант не складывался в полную картину, и это тревожило меня больше, чем конкретная угроза. Конкретную угрозу можно оценить, классифицировать, разработать протокол реагирования. Неизвестное не поддаётся протоколам.
Я повернулся на другой бок. Лежанка скрипнула. За стеной тихо шуршал мох, и где-то далеко, на периферии слуха, стучал дятел или что-то, что здесь заменяло дятлов.
Сон пришёл не сразу, а медленно, слоями, как засыпаешь после тяжёлой смены, когда тело устало до дрожи, а голова всё ещё перебирает случаи, снимки, результаты анализов. Сначала звуки отступили. Потом свет за веками стал ровнее, глубже. Потом пространство вокруг меня изменилось.
Тёмный туннель. Стены гладкие, влажные, покрытые чем-то, что блестело при свете, которого не было. Я шёл, хотя не чувствовал ног. Запах — мёд и жжёный камень, и под ними что-то ещё — серебристое, чистое, как запах первого снега, если бы в Виридиане существовал снег.
Впереди светилось мягкое, ровное свечение, похожее на свет операционных ламп, только теплее и живее. Я шёл к нему, и с каждым шагом запах усиливался, и стены туннеля начинали пульсировать, как стенки живого сосуда.
Я вышел в другую камеру — больше, шире, с потолком, который терялся в темноте. В центре на каменном постаменте лежал камень, похожий на мой — бордовый, пульсирующий, но крупнее и ярче, с золотистыми прожилками, которые ветвились по его поверхности, как капилляры в тканях.
Перед камнем стояла женщина.
Я видел только её руки — серебристые, тонкие, с длинными пальцами, покрытыми вязью мелких шрамов, похожих на корневую сеть. Руки двигались над камнем, не касаясь его, и в промежутке между ладонями и поверхностью что-то мерцало, как разряд статического электричества в замедленной съёмке.
Рина.
Я не видел её лица, не слышал голоса, но знал, что это она. Рубцовый Узел вибрировал с такой интенсивностью, что я чувствовал его даже во сне, даже в этом пространстве, которое было не совсем сном и не совсем реальностью.
Её Реликт был связан с моим через подземную сеть капилляров, через ту самую карту, которую я получил от камня — два Реликта общались, обменивались данными, и Рина, стоявшая перед своим камнем, видела всё, что мой камень фиксировал: мои ритуалы, мои капли серебра, мой вопрос, на который камень ответил вопросом.
Руки остановились. Серебристые пальцы замерли над камнем, и я почувствовал, как что-то щёлкнуло, как будто на другом конце линии повесили трубку.
Проснулся я от рывка, как будто меня за плечо дёрнули. Сел, тяжело дыша.
За окном мастерской стояла ночь. Светляк-Грибы на карнизе давали ровное зелёное свечение, и в этом свете я видел полки, склянки, очаг с остывшими углями.
Рина наблюдала с профессиональным интересом через инструмент, который был частью её повседневной работы. Она видела мои ритуалы так же отчётливо, как я видел пульс пациента на мониторе. И она решила вмешаться, потому что что-то в моих действиях заставило её это сделать.
Сдвинутый камень.
Рина поднималась к расщелине. Стояла рядом, пока я был внизу. Проверяла маскировку. И ушла, не оставив следов, потому что двадцать три года жизни в подземелье научили её двигаться так, как корни двигаются сквозь породу, не ломая, а обтекая.
Я откинулся на лежанку и уставился в потолок. Рубцовый Узел всё ещё гудел, но тише, и в этом затихающем гуле различил нечто новое — слабый отголосок чужого ритма, более частый, чем пульс моего Реликта, но созвучный ему. Два камня, два камертона, и между ними струна подземного канала,
