кто десятки лет держал в своих тонких пальцах нити имперских интриг. И тот, кто предал меня. Он стоял и молча смотрел на меня.
Но жизни в нем не было…
Глава 24
Глава 24
Он стоял прямо, одетый в призрачное подобие своего любимого темно-бордового кафтана, расшитого серебряными нитями. Но его материя была словно выткана из инея и теней, мерцала нездоровым синеватым блеском.
Его лицо, всегда такое живое, умное, с хитринкой в глазах, теперь выглядело маской. Бледной, восковой, с прорисованными тончайшими морщинками, которые казались не следствием прожитых лет, следом эмоций, а искусной гравировкой на кукле.
Глаза… В его глазницах горело то самое, знакомое по всем тварям Нави, холодное, бездушное синее пламя. Только в его случае оно мешалось не с безумием, а с ледяным, рассчитанным интеллектом. Нас встречала не просто тварь. Это была разумная тварь. Орудие тьмы с человеческой памятью и волей, но лишенное души. Предательство, возведенное в абсолют.
От одного его вида по спине пробежала волна не страха, а глубочайшей, физиологической брезгливости. Как при виде прекрасной, но явно протухшей пищи. Это был оскверненный памятник тому, кем он был. И в этом было что-то бесконечно отвратительное.
Но мой взгляд скользнул дальше, за него, к самому фасаду Храма. Там, на возвышении, которое казалось вырезанным из единой глыбы черного хрусталя, стоял ледяной трон. Не просто ледяной — сплетенный из черепов и костей. Черепов людей, животных, существ, которых я не мог опознать. Все они были покрыты прозрачным, прочным льдом, словно застывшие в последнем крике. И на этом престоле восседала Она.
Морана. Хозяйка Нави. Богиня Смерти, Зимы и Забвения.
Она казалась высокой, даже сидя. Ее фигура была облачена в струящиеся, как жидкий дым, одежды темно-синего и черного цветов, которые сливались с тенью трона. Лица ее не было видно — оно скрывалось под капюшоном, из глубины которого светились лишь две тусклые точки. Не синие, как у ее приспешников. Бледно-серебристые, как свет далекой, мертвой звезды. Холодные, безразличные, всевидящие.
От нее не исходило волны ненависти или злобы. Лишь веяло пустотой. Абсолютным, всепоглощающим холодом небытия. Морана не просто смотрела на нас. Она наблюдала. Как наблюдал бы ученый за интересным, но не особо важным экспериментом.
А по бокам от трона недвижимые, как каменные истуканы, стояли два Стража. Высших Стража метров по десять в высоту. Их доспехи, если это вообще можно было назвать доспехами, представляли собой сложную вязь из черного металла и живого, пульсирующего льда. В руках они держали огромные, почти в их рост, лезвия-клейморы, от которых морозным маревом струился воздух. Их шлемы были лишены прорезей для глаз — только гладкая, полированная ледяная поверхность, отражающая искаженные очертания площади. Они не двигались. Но в их неподвижности чувствовалась мощь, способная остановить целое войско.
И вот мы стояли. Наши двадцать пять потрепанных, но не сломленных духов, я, отец и Видар — против этой картины ледяного величия и абсолютного зла.
Брезгливость к Разумовскому и всесокрушающая, белая от ярости ненависть к Моране кипели во мне, смешиваясь в адский коктейль. Это она превратила верного слугу в это… это. Это она насылала мертвяков на мою землю. Это она, в конечном счете, стояла за всеми нашими потерями, за всей болью.
Я выдохнул. Пар от моего дыхания, обычно сразу замерзавший, на этот раз вырвался густым облаком, будто внутренний жар пробивал холод этого места. Я сделал шаг вперед, отделяясь от строя. Разминая плечи, сжимая и разжимая кулаки. В костяшках захрустело — не от холода, а от сдерживаемой силы.
— Пора с этим покончить, — сказал я негромко, но мой голос прозвучал в звенящей тишине площади с отчетливостью выстрела.
Я смотрел прямо на синие огни в глазницах Разумовского.
— Игра в кошки-мышки закончена, Григорий Андреевич. Пора платить по счетам.
Бывший начальник Приказа Тайных Дел, бывший князь Российской империи, бывший Хозяин всех мразей, а ныне раб Мораны медленно, с неестественной, марионеточной плавностью, склонил голову. Его губы, бледные и тонкие, растянулись в улыбку. Беззубую, жуткую.
Скупые движения были лишены мышечного усилия, будто невидимые нити дернули за позвонки. Улыбка обнажила черноту пустого рта. Бездну.
— Ваше Величество, — прозвучал голос.
Его голос. Тот самый, что когда-то отдавал приказы в тишине кабинетов, шептал интриги в полумраке переходов. Но теперь в нем не было ни капли влажности, ни тени дыхания. Сухая шелуха мертвого звука.
— Как я рад, что вы дошли. Хозяйке будет на кого посмотреть. Она ценит… стойкость. Перед тем, как обратить ее в вечный лед.
Я не стал отвечать. Просто продолжил идти вперед, к подиуму. Видар, едва слышно рыча, сделал шаг следом, но я жестом остановил его.
— Он — мой. Ты и отец — готовьтесь к высоким гостям.
Я имел в виду Стражей. И, возможно, саму Хозяйку.
С каждым моим шагом лед под ногами трескался, не выдерживая концентрации воли. Я поднял руку, и в ладони вспыхнуло пламя. Не алое, живое. Серое. Пламя времени, пламя тления и распада. Олицетворявшее ту самую силу, что обращает в пыль горы и империи.
Это будет славная битва. Или последняя. Другого выбора не было.
Разумовский — или то, что им притворялось — перестал улыбаться. Синий огонь в его глазах вспыхнул ярче. Его руки, по-прежнему полноватые, но теперь трупно-бледные, поднялись. Между пальцами заплясали сгустки черного, негативного холода, того, что вымораживает не тело, а жизненную силу, чувства, память, саму душу.
Вокруг его пальцев помутнел воздух, будто стекло покрывалось морозным узором смерти. Я чувствовал, как этот холод тянется к моей душе, пытаясь выскоблить ее, оставить пустой и белой, как эта вечная равнина.
Над площадью повисла тишина, гулкая, как натянутая тетива. Даже ледяной ветер, вечный спутник Мораны, замер в почтительном ожидании. В вышине, в нише Храма, я чувствовал на себе тяжелый, безразличный взгляд самой Владычицы. Она наблюдала. Как зритель на гладиаторских играх.
Игра началась.
Разумовский двинул руками вперед. Беззвучно. Из его ладоней вырвалась и поползла по земле волна черного инея. Она не просто покрывала лед — она пожирала его суть, оставляя после себя хрупкую, рассыпающуюся в пыль субстанцию. Волна раскалывалась на десятки щупалец, устремляясь ко мне, жадно хватая воздух.
Я не отступил. Вместо этого я вонзил пылающую серым пламенем руку в рукоять Экскалибура — да, меч наконец-то открыл мне свое имя. Я коснулся не физического клинка, но его духа, его квинтэссенции, отпечатанной в моей душе. И из серого огня вырвался
