и убрал обратно. Вместо них в моей руке появился меч Артура — с ним я начинал свою битву в этом мире, с ним же и закончу. Меч это заслужил, и он в моей руке был маленьким островком жизни в этом царстве смерти.
— Тогда пошли. Не тратьте силы на мелочь. Бейте по тому, что преграждает путь. И не останавливаться. Никогда.
Я сделал первый шаг на самую верхнюю ступень. Лед под ногой ахнул, и от этого звука по всему склону, как круги по воде, пробежала волна… внимания. Пристального, недоброго.
Тысячи голов медленно повернулись в нашу сторону. Сидящие монстры поднялись. Воздушные твари перестали издавать визгливые вопли, зависли в воздухе. Наступила напряженная тишина, еще более зловещая, чем стоявший до этого гул.
Мы начали спуск. Бодрым, мерным, неуклонным шагом. Как на параде. Как на казнь. Тридцать существ против целого царства.
Первыми в атаку ринулись те твари, что парили в воздухе. С десяток костяных «мух» с ледяными жалами пикировали на нас с оглушительным визгом. Но еще до того, как они долетели, из строя духов выдвинулись две фигуры в одеяниях, напоминающих рясы. Духи-заклинатели. Они не произнесли ни слова, просто подняли руки. Воздух перед нашим клином сгустился и задрожал, а затем взорвался восходящим потоком разряженного, раскаленного воздуха. Костяные мухи, угодив в эту невидимую стену, с треском разлетелись на острые обломки, которые дождем посыпались вниз.
Но это был только первый звук симфонии битвы. Ступени ожили. Многочисленные твари с рычанием, шипением и молчаливой яростью бросились на нас. Словно ревущий, бурлящий поток воды из прорванной дамбы.
И наш клин ударил в эту массу тел. Видар с ревом первым врубился в нее. Его меч, сверкавший подобно молнии, описывал широкие, сокрушительные дуги, с каждым ударом разбрасывая ледяные обломки тел и клубы сизой пыли.
Я шел за ним, вертясь как юла. Не рубил — колол, пробивая узкие коридоры в стене плоти, целясь острием в «пуповины» более крупных тварей, тем самым заставляя их рассыпаться.
Духи с флангов тоже били без устали, их призрачное оружие резало мертвую плоть, а щиты парировали удары когтей и ледяных клинков.
Мы спускались. Шаг за шагом. Ступень за ступенью. Нас облепляли, на нас взбирались, пытаясь сбить с ног, задавить массой. Воздух гудел от магии, трещал от ударов, наполнялся нечеловеческими звуками гибнущей нежити и… тихим гулом от наших собственных потерь. Еще один дух, пронзенный ледяным копьем, рассыпался светящимся туманом. Второй, утянутый в толпу, был разорван на части.
Но мы не останавливались. Мы не могли этого себе позволить. Остановка — смерть. Мы были тем самым тараном, который должен был снести врата, пока не истаял полностью.
И по мере нашего спуска, по мере того, как мы вгрызались во все более плотные ряды защитников, я всё яснее понимал одну простую, ужасную вещь. Разумовский выбрал это место не только из-за его силы. Он выбрал его потому, что каждая ступень, каждый шаг к порогу Храма, будет стоить нам немалой крови, пота и части души. Он хотел, чтобы мы приползли к его ногам изможденными, обескровленными, отчаявшимися. Чтобы последняя битва началась не с молнии и грома, а с хриплого предсмертного вздоха.
Но он просчитался в одном. Не учел той ярости, что копилась в нас веками. Не учел той цены, которую мы уже были готовы заплатить. Мы шли. И мы дошли бы. Даже если бы от всего отряда остался лишь я, Видар и призрак отца. Мы дошли бы. Чтобы выцарапать ему глаза ледяными осколками его собственного черного храма.
Последние десять ступеней мы практически пробежали, почти не встречая сопротивления. Вернее, сопротивление было, но какое-то вялое, формальное. Мелкие твари злобно шипели из темных углов, изредка пытались достать нас из теней когтистыми лапами, извивающимися щупальцами, но не бросались в атаку, как было в начале пути. Более крупные порождения вообще замерли на месте, словно получили неслышный для нас приказ не трогать пришельцев, отступить.
Эта тишина, это внезапно расчистившееся пространство перед черными, готическими вратами Храма вдруг оказалось страшнее любой яростной атаки. Это было затишье перед боем на арене. Месте, предназначенном для кровавого зрелища. И мы, по задумке режиссера — хозяина Храма, явно должны были стать его главными актерами.
Отбросив страхи и сомнения, мы сошли с последней ступени на обширную ледяную площадь, вымощенную гигантскими плитами черного базальта, между которыми струился и переливался ядовито-синий туман. Туман был густой, едкий, пахнущий разложением и озоном, он скрывал детали, но я чувствовал — мы здесь не одни.
Вдруг земля перед нами вздыбилась. Не просто треснула — взорвалась. Глыбы мерзлой земли и льда полетели в разные стороны, и из образовавшейся ямы с низким, переполошившим внутренности гудением, начало подниматься нечто. Огромное, бесформенное, собранное из спрессованных тел мертвяков, обледеневших костей и ржавого железа. Нежить-колосс. Глаз у него не было, только темная впадина, из которой лился голодный, синий свет. Оно ревело, поднимая клуб тумана, и уже заносило гигантскую, скрипящую суставами лапу, чтобы размазать нас по плитам.
Я даже не успел среагировать.
Видар, шедший слева от меня, лишь демонстративно, с преувеличенной скукой на лице, щелкнул пальцами. Не по-человечески громко. Звук этот был похож на лопнувшую стальную струну.
И колосс, этот монумент ужаса, просто… разлетелся. Не взорвался. Не рухнул. Он рассыпался на миллионы мелких, вонючих частичек, будто его на скорую руку слепили из пепла, а теперь дунул ветер. Гора гнили и обломков костей обрушилась обратно в яму с сухим шелестом. Синий свет в глазнице погас, даже не моргнув.
Видар фыркнул, отряхнул рукавицу.
— Выглядит страшно, а по факту пустышка.
Еще две такие же фигуры начали вылезать из других разломов на площади. Видар даже не повернул головы. Два таких же безразличных щелчка. Два таких же бесшумных распада в кучу мусора.
После этого на площади воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь свистом ледяного ветра, гулявшего между шпилей Храма. Нас больше никто не тревожил. Туман начал медленно рассеиваться, отползая к стенам, словно живое, перепуганное существо.
Мы продолжили идти. Мерным, неспешным шагом. Не как завоеватели, пришедшие с боем. Как судьи, пришедшие вынести приговор. Наши сапоги гулко стучали по базальтовым плитам. Духи следовали за нами бесшумно, их поредевшие ряды теперь собрались призрачным каре вокруг нас.
Мы достигли центра площади. Туман отполз окончательно, открыв то, что он скрывал.
Прямо перед вратами Храма, на невысоком, многоступенчатом подиуме из черного льда, стоял Григорий Андреевич Разумовский. Мой начальник Приказа Тайных Дел. Мой «верный» пес. Тот,
