просто держал ее взаперти. Он подвергал ее пытке одиночеством и тишиной в самые темные, страшные часы.
Мы попробовали все, что только пришло в голову. Духи по очереди пытались пройти сквозь дверь, стены, потолок. Но везде натыкались на тот же непроницаемый барьер. Мы пытались найти ядро чар, чтобы его разрушить, но оно было вплетено в саму структуру камня и дерева, как нервная система в плоть. Силовой взрыв мог бы пробить дверь, но это был бы тот самый громкий звук, который привлек бы сюда всю стражу дворца. План «тихого выноса» повис на волоске.
Я стоял, уперевшись лбом в холодное дерево, чувствуя свое бессилие. Мы так близко. Чертовски близко!
— Значит, ждем, — скрипучим, как будто и не своим голосом сказал я, отрываясь от двери. — Я не уйду отсюда без нее. Ждем утра. Когда чары уснут.
Китеж молча кивнул. Его каменное лицо не выражало эмоций, но в его алых глазах я читал ту же самую ярость и разочарование.
— Так. Меняем план. Велигор, Ратибор — вы остаетесь здесь. Примите облик часовых. Как только чары спадут, сообщите нам.
Двое духов кивнули. Их призрачные формы заколебались, поплыли, и через мгновение перед дверью стояли уже не они, а двое стражей в черных доспехах. Точные копии. Только их позы были чуть более естественными, а в прорезях шлемов горел не ледяной дух, а багровый огонь воли моих предков.
— Остальные, — команда Китежа была отрывистой, — с нами. В укрытие. Тут недалеко есть место, где можно спрятаться.
Мы отступили. Спустились по змеившейся лестнице обратно вниз, в подвал. Воздух здесь был спертым, пахло сыростью и плесенью. Согласно плану Разумовского, здесь, в самом конце запутанного лабиринта подсобок, находилась заброшенная кладовая для старой утвари. Дверь, что вела в нее, заклинило, и поэтому ею давно не пользовались. Для нас же это не стало проблемой. Наш бесплотный отряд прошел сквозь нее, как сквозь воздух.
Внутри было темно, тесно и пыльно. Горы старых поломанных стульев, свернутых ковров, ржавых канделябров. Мы разместились в темноте, не зажигая света, заняв все свободные уголки. Восемь призрачных воинов, я и Китеж. Мы были как волки в засаде, загнанные в нору и вынужденные ждать восхода солнца.
Я прислонился спиной к холодной каменной стене и медленно сполз на пол, уронив голову на колени. Адреналин, что все это время гнал меня вперед, отступил, оставив после себя пустоту и гнетущую усталость. Мы проиграли этот раунд. Нас остановила не стража, не ловушки, а бездушная магия на двери.
Я сидел в темноте, прислушиваясь к абсолютной тишине, нарушаемой лишь воображаемым биением моего собственного сердца. Где-то там, наверху, за двумя этажами камня и магии, была она. Одна. В своей комнате-темнице, комнате-гробу. И я не мог до нее дотянуться.
Оставалось только ждать. Ждать, пока ночь отпустит свою хватку. Ждать, пока чары на двери в «Совиное Гнездо» снова не погрузятся в сон. А до тех пор нам приходилось прятаться, как ворам, в подвалах моего собственного дворца. Вернувшийся с того, можно сказать, света император, вынужденный скрываться в заброшенной подсобке своего же дома. Горькая, унизительная ирония. Надеюсь, летописцы пропустят этот позорный факт, когда будут описывать мои подвиги. Впрочем, как говорят, победителей не судят, и все, что ведет к достижению цели, не зазорно.
Я закрыл глаза, но сон не шел. Передо мной стояла эта дверь. Обещая, маня… И не пуская.
Тишина в заброшенной кладовой была не мирной, а злой, гнетущей, наполненной ядовитыми испарениями нашего провала. Каждая минута ожидания в этой сырой тьме была похожа на каплю раскаленного металла, падающую на напряженные, как канаты, нервы. Я сидел, прислонившись спиной к стене, а боком — к ящику с какими-то ржавыми железками, и чувствовал, как бессильная ярость разъедает меня изнутри. Все было просчитано, все было подготовлено. Мы прошли сквозь главные охранные чары, как нож сквозь масло. Мы обошли десятки смертоносных ловушек. Мы нейтрализовали стражу у самой двери. И все это оказалось бессмысленным из-за одной-единственной, чертовой двери с ночным режимом изоляции!
Мое дыхание было тяжелым и шумным в абсолютной тишине. Я сжимал и разжимал кулаки, чувствуя, как под кожей пылают руны матрицы, теперь кажущиеся совершенно бесполезными. План, разработанный ценой таких усилий, со всех сторон изящный и точный, вдруг рассыпался в прах. И самое ужасное — мы оказались в ловушке. Забраться во дворец незамеченными — это одно. А вот покинуть его средь бела дня с похищенной императрицей на руках — это уже не операция, это самоубийственная авантюра.
— Дядька, — тихо, сквозь зубы, произнес я, обращаясь к Китежу, чья исполинская фигура была едва видна в мраке. — Какие у нас есть варианты? Быстро и без иллюзий. Что мы можем сделать, хотя бы с минимальным шансом не облажаться?
Китеж не шелохнулся. Его мысленный голос прозвучал в моей голове, холодный и безжалостный, как сталь:
«Вариантов нет, княже. Только один. Ждать. Дождаться, когда она выйдет из своей клетки. И в тот самый момент взять ее».
— Если, или когда, она выйдет, то ее точно будет сопровождать охрана, — возразил я. — И поведут ее, скорее всего, по главным коридорам, где днем полно стражи и лишних глаз.
— Значит, будем брать с боем, — вслух сказал Китеж, сверкнув алым взглядом, — Это уже не тихое похищение. Это боевая операция по эвакуации. Мы прорываемся к ней, забираем и уходим. Быстро и изящно.
Я закрыл глаза, снова ощущая ту самую, слишком хорошо знакомую тяжесть на плечах. Принять такое решение — значит обречь на гибель своих духов. Значит подписать смертный приговор всем нам, если не повезет. Значит превратить то, что должно было быть хирургической операцией, в кровавую баню.
— Если у нас не получится незаметно… — я выдохнул, и в этом выдохе была вся моя усталость и вся моя решимость. — … значит, будем уходить с боем. Главное — спасти Настю. А я… — я открыл глаза и посмотрел в ту сторону, где светился алым его взгляд, — … я отсюда выберусь. Даже если для этого придется все здесь разрушить.
Это не было бравадой. Это было холодное осознание. Сила рода, дремавшая во мне, была способна на многое. Слиться с духами воедино, стать тем самым Волком из легенд, что в одиночку крушил вражеские рати. Это могло стоить мне рассудка, могло выжечь дотла, но я вырвусь. И Настю вынесу. Ценой всего.
Китеж молчал. Его молчание было знаком согласия. Он понимал. Иногда цена победы измеряется не в потерях, а в уцелевшем.
Мы сидели в темноте, и время
