неровные дуги, будто пробуя своё крыло.
На душе у меня потеплело, когда я их увидел.
Каменный сразу же издал низкий приветственный рык, и я понял, что он почуял моё приближение заранее и ждал меня у самых Врат. Я улыбнулся. Искра и Кар-Рох двинулись ко мне по снегу, а Сухарь в вышине пискнул, заметив, что я вышел.
— Ну здравствуйте, братцы. Здравствуйте, — сказал я, и радость во мне была настоящая.
Искра подошёл ближе и склонил голову почтительно, признавая меня. Кар-Рох ткнулся мордой мне в грудь, напрашиваясь на тепло руки, и я положил ладонь ему на нос. Морда была тёплой, и я почувствовал, что он отошёл уже от тех дней на короткой цепи, что силы возвращаются к нему.
— Здравствуй, Кар-Рох. Здравствуй, — проговорил я, гладя своего зверя и ощущая, как пульсирует между нами тёплая нить.
Искра поднял голову и посмотрел на меня тем умным, тяжёлым взглядом, в котором держалось куда больше мысли, чем держится у обычного зверя или даже человека.
— Здравствуй, Искра, — сказал я ему. — Вот бы узнать твоё настоящее имя.
Кар-Рох поднял голову, поглядел на Искру, перевёл взгляд на меня, и по нити ко мне пришло имя, которое каменный сам послал мне из своей памяти.
Шаэ-Раах.
Я удивился тому, насколько оно было красивым и как ложилось на этого гордого грозового зверя. Я коснулся Искры по носу, и мелкий ток пробежал по моей коже. Стоял между двух драконьих морд и чувствовал себя дома.
Сухарь пискнул совсем близко. Я обернулся и нашёл его уже у своих ног, где он обнюхивал заживающую ногу, тычась носом в штанину.
— Как же я рад, — сказал я. — Что мы все вместе. Вы даже не представляете.
Я засмеялся. Огромный Владыка фыркнул, выпустив облако пара, и в этом фырканье я уловил, что Владыка Бурь сопричастен тому, что тут происходит, что его древние умные глаза следят за нами с тихим теплом.
Мы постояли так некоторое время, а потом я просто сел на снег.
— Как же я устал там быть, в этом лагере, — сказал, трогая то Искру, то Кар-Роха по тёплым мордам, поглаживая Сухаря по затвердевшему гребню. — Мне дали комнату. Лучшую. А я бы лучше тут с вами жил. Поставил бы палатку и сидел.
Усмехнулся этой мысли. Этим я и занимался всю свою прежнюю жизнь, сидел рядом с диким зверем, ожидая, пока он сделает первый шаг, и находил в этом покой, какого не давало мне ничто другое. Теперь это сделалось моей судьбой, и надо же было, чтобы всё повернулось именно так.
Опрокинулся на спину и лёг прямо в снег.
Надо мной нависли драконьи морды, разглядывающие меня с интересом, и я видел, что даже звери не вполне понимают, что со мной творится и почему я лежу тут, посреди них, и улыбаюсь в тяжёлое небо. Они переглянулись между собой. А потом я почувствовал, что они понимают. Видят суть, как видели её всегда, без слов и хитрости, до самого дна.
Кар-Рох первым задрал морду и закричал в небо, и Шаэ-Раах подхватил его клич, Сухарь следом пустил свой тонкий голос, а я закричал вместе с ними, лёжа на снегу, понимая, что выжил, понимая, что этот кусок пути для меня кончился.
А что будет дальше — знает, может, мглоход.
А может, не знает никто.
Глава 19
Стол был накрыт богаче, чем в тот раз, когда я впервые встретил тут Тилу. Зал Грохота.
Я сидел на том же тяжёлом табурете посередине, и передо мной стояла плошка с мясом, от которого шёл пар, рядом кружка с тёмным вином. Грохот занял своё кресло с когтистыми подлокотниками, во главе. Рэн сидел напротив меня в чёрном плаще, и ел медленно, отрезая мясо ножом маленькими кусками, запивая вином из глиняного кубка. Лицо закрытое.
Я ел немного. Мясо в этот раз было обычным, козлятина или горный баран, я не спрашивал. Грохот говорил долго, и я слушал, потому что то, что он говорил, оказалось куда любопытнее, чем я ждал от него.
Он рассказывал, что они пришли к мысли, до которой, по его словам, додумались сами, хотя я-то понимал, что без моего опыта эта мысль у них не родилась бы.
— Понимаете в чём штука, — Грохот подцепил кусок пальцами, обмакнул в соус, отправил в рот, прожевал, не торопясь. — Звери эти, они и в клетках старшего себе выбирают. Сидят порознь, цепями прикованы, а всё одно чуют, кто над кем. Кто главный. Один там у них заводила, остальные за ним тянутся. Рыкнет он — и весь ярус подхватывает. Замолчит — и эти молчат.
Он отпил вина, утёр рот тыльной стороной ладони.
— И вот мы посмотрели на работу парня и смекнули. А зачем нам ломать каждого? Зачем кнут на всех изводить, время, людей? Возьми главного. Старшего ихнего. Его одного и обработай. Только не как мы привыкли, не в труху его. — Грохот повёл толстым пальцем в воздухе. — А мягко. Волю ему подмени. Чтобы он своей-то волей больше не жил, а жил волей человека, который над ним поставлен. И тогда остальные сами пойдут. За ним пойдут, как привыкли. И выйдет у нас не зверь по одному, а целое стадо боевое, где один наверху, а под ним десяток. Один правит, прочие слушают.
Я держал ложку и смотрел на него. В голове шла своя работа.
Это было неприятно умно. Я не ждал такого от Грохота, от человека, который тридцать лет вешал на стену цепи и считал, что боль решает всё. Они взяли то, что увидели у меня, разобрали по косточкам и вывернули под свою надобность. Иерархия стаи, признание старшего, нить от вожака к остальным — всё то, что я нащупывал, ожидая, пока зверь сделает первый шаг, они хотели поставить на поток. Сломать одного мягко, заменить его волю человеческой, и получить рычаг ко всем прочим.
В теории это могло сработать и от этого внутри сделалось неприятно.
Грохот следил за мной, видел, что я думаю, и был этим доволен.
— Звучит складно, а? — сказал он. — То-то.
Рэн всё это время молчал.
Он ел и пил слушая, и по лицу его нельзя было понять, доходит до него хоть что-то из сказанного. Потом он отставил кубок в сторону, неторопливо, и вытер губы куском
