— Но то, что он вытащил моего сына из ямы, говорит больше любой пользы. Долг крови старше любого устава. Так тому и быть.
Я кивнул, благодаря.
— Только знай. — Рэн чуть качнул головой. — Если нити у него нет и предрасположенности к всаднику нет, полёт дастся ему тяжело. Упряжь выдержит двоих, упряжь не подведёт. А вот зимний полёт, на высоте, в стужу, выдержит не всякое тело. Он закалённый?
— Закалённый, — сказал я. — Третий круг. Прошёл через все жернова этого клана. Больше скажу. Он выжил во Мгле с перерезанным горлом. Десять лет назад его за непокорность выбросили за Мглистый Край, а он вернулся.
Рэн молчал какое-то время, глядя на меня.
— Хорошо, — сказал он. — В этом вопросе доверюсь тебе.
Он повёл плечом, собираясь уйти к себе, и я остановил его.
— Отец. Куда мы полетим?
Он обернулся. Я понял в эту секунду, что так и не спросил его об этом ни разу за все дни, что лежал и ходил по комнате, что принял дорогу как данность и не задумался, где она кончается.
— В столицу? — спросил я. — В Небесный Трон?
Рэн помолчал. Поджал губы.
— Я долго думал над этим, — сказал он. — В столицу тебе пока рано. Двор сожрёт тебя прежде, чем ты научишься держаться на крыле.
— А куда тогда?
— Тебе надо встать на крыло по-настоящему. Освоить основу. — Он заговорил медленнее, в речь его вошли слова, которых я от него прежде не слышал, слова горного склада, тягучие — так по всей видимости говорили в племени. — А где её осваивать, эту основу, как не на камне предков, под родовым крылом. Полетишь к деду. К Гром-Деду, в Громовой Очаг. Там, под его рукой, будешь учиться. Сперва держать чашу всадника, ходить с дрейком в облаках, читать ветер. А после и тому, что глубже, — длинному дыханию, ясной степи, всему, что должен знать тот, в ком проснулась искра владыки. Этому в Гнезде имперском не учат. Этому учат только дома, у Сонного Очага, как учили нас всех.
— Значит, в племя, — проговорил я.
И внутри у меня поднялось что-то тёплое, тихое и незваное и от этого сделалось странно до оторопи, потому что племя было домом мальчишки Аррена, чьё тело я носил, а не моим. Тоска по дому эта была чужая, доставшаяся мне вместе с памятью и кровью, но я не стал её ни гнать, ни делить на свою и не свою.
Рэн кивнул. Положил руку мне на плечо, подержал там мгновение, и ушёл к себе в комнату. Дверь затворилась за ним.
* * *
Ночью Тила приснилась мне снова.
В этот раз стояла посреди зелёного поля. Поле уходило во все стороны до края неба, и над ним висело теплое солнце. На ней был лёгкий сарафан, а на голове венок из мелких полевых цветов, белых и жёлтых. Волосы её рассыпались по плечам. Пахло сладким, травой и нагретой землёй, воздух был влажный, и при этом освежал, наполнял грудь до дна без всякой горечи, без тяжести Пелены, к которой я уже привык. Я стоял, дышал этим воздухом и не мог надышаться.
Она была красивая. Куда красивее, чем я её помнил по той каменной комнате с догорающим факелом. В этом поле, она смеялась, запрокидывая голову, и махала мне рукой через всю эту зелень.
— Попробуй поймать меня, Аррен! — донеслось до меня сквозь шелест травы. — Ну, попробуй!
И она побежала.
— Не Аррен! — крикнул я ей вслед, и сам не понял, отчего это вырвалось у меня первым. — Меня Сергей зовут!
Она остановилась, обернулась, приложила ладонь к уху и сощурилась от солнца.
— Что говоришь? Не слышу!
— Сергей! — Я кричал во весь голос. Голос уходил в поле и пропадал в нём. — Меня зовут Сергей! Я не из этого мира вовсе!
— Не слышу! — Она засмеялась громче, махнула рукой и снова побежала, лёгкая, по пояс в траве.
Я смотрел, как она бежит от меня, и не двигался с места, ноги мои вросли в землю. А потом она подпрыгнула, оттолкнулась от земли, и за спиной у неё развернулись тёмные крылья, те самые, что я видел в горячечном бреду. Она поднялась в воздух, обернувшись в полёте, и пошла в небо. Тело её вытянулось, и стало драконьим. Она кружила высоко надо мной, выписывая широкие круги, тёмная на фоне солнца, свободная.
Я хотел подняться за ней.
Тянулся нутром, упирался ногами, толкался от земли, звал то тепло, что ношу под рёбрами, и ничего не выходило. Земля держала меня. Я подпрыгивал и падал обратно. Снова подпрыгивал, и опять оказывался внизу, а она всё кружила и кружила в вышине, недосягаемая. И от того, что я не мог взлететь, что бы я ни делал, во мне поднималась горечь, и горечь росла, пока не заполнила меня всего.
* * *
Я проснулся.
В комнате стояла темнота. Окон тут не было, свет не проходил ниоткуда. Я лежал на шкурах, и глядел в эту тьму, не различая в ней ни стен, ни потолка. Сколько прошло времени, я не знал. Может, перевалило за середину ночи. Может, до рассвета было ещё далеко.
Лежал так и слушал тишину.
Где-то глубоко под скалой тянулся тот самый низкий гул, что я слышал тут в первую ночь, ветер в трещинах или вода ли в нутре горы. В груди сидела досада, оставшаяся от сна. Тила, уходящая от меня по полю. И небо, в которое я не сумел подняться.
Странно, думал я, к чему это всё.
В прошлой жизни я снам значения не придавал. Мозг разбирает за ночь дневной мусор, выбрасывает лишнее, складывает оставшееся как попало, вот и вся премудрость. Так я считал тогда и спорить с этим не собирался. Но здесь всё было по-другому. Здесь земля говорила через сон, здесь Тиле три ночи кряду снилась поднимающаяся Пелена, здесь шаманы уходили в ясную степь и встречали там мёртвых. И этот мой сон тоже будто хотел мне что-то сказать, тыкался в меня, как тыкается мордой зверь, которому надо, чтобы его поняли.
Я перебирал его в темноте.
Может, всё было просто. Я согласился играть в игру отца, надел маску смирившегося сына, говорю нужные слова, киваю в нужных местах, и где-то на этом
