Каждый выживает как умеет, и тебя за это судить я не возьмусь. Только вот штука какая. Чтобы выживать, много ума не надо. А чтобы начать жить — рисковать приходится куда крепче.
Шагнул ещё ближе.
— Захочешь однажды жить — дай знать.
— Как? — Он усмехнулся горько. — Как я тебе дам знать. Ты вон где будешь, а я тут.
Я улыбнулся.
— Я сейчас здесь, Гарь.
По лицу его прошло что-то, и я увидел, что до него доходят слова.
— Я хочу, Падаль, — выдохнул он, и тут же поправил сам себя тихо. — Аррен. Я жить хочу, Аррен.
Я смотрел на него внимательно, проверяя, правда ли это в нём или минутная слабость. Потом кивнул.
— Тогда ещё свидимся. Как тебя зовут на самом деле?
Гарь помолчал. Поглядел по сторонам, на охотников и на Врата.
— Тишан, — выдохнул он, горло дёрнулось, будто он сам не верил, что ещё помнит это слово. — Тишан меня звали. Дед так звал.
— Аррен. — Рэн окликнул меня от Врат. — Пора.
Я постоял ещё секунду, глядя Гари в лицо.
— Свидимся, Тишан, — сказал тихо, так, чтобы услышал он один.
И пошёл.
За Вратами на снегу стоял Владыка Бурь.
Серо-синяя громада поднималась к небу, по гребню время от времени пробегали синие искры, а на нём уже сидела новая упряжь, ремни в палец толщиной, и широкое седло с тремя лукам. Рядом стояли мои трое. Искра и Кар-Рох. Сухарь ближе всех, стоило мне выйти, как он пискнул и подался ко мне.
Мы пошли к Владыке, тот опустил голову, припал к снегу передней частью тела, готовый принять седоков. Я подошёл, Рэн встал сбоку.
— В полёте греть себя будешь теплом дракона, — сказал он. — Для этого связь не нужна, нужна техника. Я тебе её покажу, как поднимемся.
Он повернулся к Молчуну и кивнул ему коротко — в кивке этом было, что немого он тоже берёт под своё попечение. Молчун склонил голову.
Рэн полез в седло, занял переднюю луку.
Я поглядел на своих драконов. Они глядели на меня, в глазах у них было одно и то же — радость, что мы снова вместе, и нетерпение перед дорогой. Я перевёл взгляд на Сухаря, и тут внутри ёкнуло.
— Отец.
Рэн глянул на меня сверху.
— Теневой ещё подросток, — сказал я. — Не вынесет он такой перелёт, не хватит у него сил. Как с ним быть?
Рэн посмотрел на Сухаря долгим взглядом.
— Об этом не тревожься. Владыка даст ему и силы, и защиту. — Что-то во взгляде Рэна переменилось, будто стал внимательнее. — Этот теневой при тебе не случайно. И то, что побудет он рядом с Владыкой, сделает с ним ровно то, что и должно сделать.
— Что ты хочешь сказать? — Я не понял.
— Этот зверь больше, чем дрейк. — Рэн говорил медленно. — В поле резонанса Владыки теневой способен перерасти себя. Подняться в штурмового. Не всякому такому даётся, а этому дано. Особенная кровь. — Он помолчал. — Предки всё устроили так, как надо, до последней мелочи. Нам ещё предстоит понять, насколько они мудрее нас. Садись.
Я кивнул, внутри появилось ощущение чего-то огромного, будто я вступаю в поток, который шире и сильнее меня самого, и всё, что было прежде, рядом с этим потоком обращается в ничто. Будто только теперь всё и начинается.
Полез в седло, устроился за спиной отца, нашёл упор для ног, взялся за луку. Подо мной дышала живая гора, тепло её шло сквозь чешую и кожу седла. Весь клан стоял за Вратами и глядел на нас. Следом за мной забрался Молчун, неловко, цепляясь длинными руками — сел сзади, я почувствовал, как он вцепился в задний ремень.
Я посмотрел на Врата.
Те самые Врата, что всю мою жизнь в этом клане манили издалека, башня с погасшим огнём, тяжёлая решётка на цепях, проход в мир. Я лежал в бараке и думал о них, сидел в Яме и думал о них, и вот теперь я был по другую их сторону, на огромном драконе, и они оставались позади.
Эйфория накатила и подхватила меня.
— Летим домой, Аррен, — сказал Рэн, не оборачиваясь. — Летим домой.
Я не ответил.
Рэн положил ладонь на чешую Владыки, и по ней пробежали искры. А потом зверь повёл крыльями, и снег с земли поднялся столбом, закрутился, вокруг нас появилась метель из взбитого вихрем снега, и огромное тело оторвалось от земли. Земля пошла вниз. Лагерь пошёл вниз. И люди, что окружали меня всё это время, что казались мне тюремщиками, сильными, страшными, всемогущими, делались всё меньше, превращаляясь в тёмные точки на белом снегу среди хребтов и поднимающейся Мглы.
Дом.
Слово, у которого для каждого свой смысл. Для одного дом — это место, где он родился. Для другого — место, где ему хорошо. Для третьего — то внутреннее пространство, в котором он наконец сумел себя понять. Для иного дом — это другой человек. А чем станет для меня племя, я не знал.
Ясно было одно. Если бы Аррен был жив, если бы тот мальчишка глядел сейчас моими глазами на уходящий клан, — наверное, это был бы самый счастливый миг в его жизни. Отвергнутый, трижды промолчавшая скорлупа, позор великого отца, прошёл через ад и возвращается обратно. В другом качестве.
Пусть так и будет, мальчик Аррен. Пусть так и будет. Пусть все будут уверены, что это ты прошёл через всё.
Лагерь делался всё дальше. Холод стоял сильный, резал лицо на высоте, а на душе было тепло, и только одна мысль саднила где-то глубоко — что Тила тоже остаётся всё дальше и дальше, где бы она ни была.
А потом я вспомнил, что сказал мне Тень у кромки Мглы. Что был в ней дар. Что по нити, по той самой Ашш-мелле на которой держится весь мир, он её чует.
Может быть, однажды и я найду её через эту сеть. Когда нибудь.
От автора:
Здравствуйте, дорогие читатели.
Спасибо, что прошли этот путь вместе с героем. Аррен прошёл через ад и вышел из него другим человеком — этот этап его дороги завершён, и для меня это естественная точка, где можно перевести дыхание.
Скажу прямо, как есть. Мне очень тяжело тянуть сразу два цикла. Писать параллельно и «Кузнеца»,
