и придумано, чтобы у всех был шанс?
Эта глубокая мысль осталась без ответа, потому что тут как раз появился Зиновьев. С супругой.
Танька схватила меня за руку. Мы поднялись навстречу хозяевам дома.
— Господа Соровские! — Высокомерная улыбка Зиновьева нисколько не изменилась. — Приятно видеть вас без траура.
Мы обменялись рукопожатием. Танька во все глаза смотрела на тульпу.
— Позвольте вам представить мою супругу. Сфера Семёновна Тулпанова.
— Фамилию менять не стали? — вырвалось у меня.
— Смена фамилии — признак слабости, — отрезала тульпа. — А мы оба хорошо знаем, кто у кого ползает в ногах, когда никто не видит.
— Ну что же ты, дорогая. Здесь нет ничего постыдного, и я закажу ковёр помягче, чтобы избавить тебя от этих отвратительных мозолей на коленках.
— Отвратительных⁈ Ты, червь! Во мне нет ничего отвратительного, я — совершенство от туфелек до шляпки!
— Да-да, дорогая. Разумеется. Как ты скажешь. Ведь и шляпку и туфельки тебе купил я, чтобы хоть как-то выноси́ть то, что между ними.
У меня было такое впечатление, как будто два бульдозера, сшибившись ковшами, отчаянно рычат моторами, но не могут пересилить друг друга. Впечатление усилилось, когда эти двое после всех сказанных слов поцеловались. На лице тульпы при этом была гримаса ненависти, а Зиновьев смотрел снисходительно. Но при этом тульпа сжимала его руку.
Уровень токсичности отношений — сотня. Но, кажется, все довольны.
Тульпа, кстати, и вправду выглядела как иллюстрация к слову «совершенство». Она изменилась. Тогда, в спортивном зале, в ней не было индивидуальности. Да, её внешность была безупречной, однако сказывалось то, что тульпа хотела покорить весь мир. Теперь она походила на человека. Изменилось выражение лица, взгляд, осанка. Её больше не формировал весь мир, её формировал единственный ультраэгоист — Зиновьев. И Сфере Семёновне этого хватало.
Пожалуй, лет этак десять назад я бы рисковал влюбиться в такую женщину. И она бы меня уничтожила… Какое счастье, что все мы живём свою жизнь и имеем удовольствие наблюдать за чужими.
— Прошу прощения, господа Соровские, — сказал Зиновьев, оторвавшись от тульпиных губ. — Вы всё-таки прибыли на ужин.
Как же он хорош… Прозвучало будто: «Вы, должно быть, устали жрать помои в той клоаке, которую называете домом, и вам не терпится поесть настоящей пищи». Ладно, давайте просто смиримся: до таких высот мне не подняться. Может быть, в следующей жизни… Впрочем, касаемо этой самой следующей жизни ясности не было. Всё, чего я мог добиться от Диль, это заверения, что она будет меня сопровождать. Она не подтверждала, но и не опровергала концепций реинкарнации, рая и ада, Олимпа и Аида, однажды даже допустила существование Вальхаллы. Когда же я загнал её в угол расспросами, призналась, что это — единственная информация, которую она не может раскрыть хозяину ни при каких обстоятельствах, чтобы не испортить сюрприза. Не смогла даже ответить на вопрос, будет ли там интересно. Долго думала, потом пожала плечами и просто сказала: «Будет по-другому». На том и порешили.
— Хочу предложить тост! — Зиновьев поднял бокал.
Мы сидели за огромным столом, скучковавшись к одному его краю. Возглавляли пиршество хозяева дома, а мы с Танькой рядышком примостились от них по правой стороне. Аппетита особого не было, всё же логово Зиновьева, тут как-то не до того.
— Излагайте, — сказал я, взяв свой бокал.
— Я хочу выпить за вас, Александр Николаевич.
— Неожиданно…
— Вы — величайший человек из всех, что я встречал, и осмелюсь признаться даже в присутствии супруги, что мне до вас далеко.
— Разумеется, — вставила Сфера Семёновна. — Соровский по крайней мере мужчина, именно поэтому к нему бегут все женщины.
— Да, — сказал Зиновьев, но как-то так, что всем, включая тульпу, сделалось ясно, что он продолжает свою линию, игнорируя реплики из зала, так что комического эффекта не возникло. — Мы с вами вели войну практически полгода. Попортили друг другу немало крови. Но теперь именно вы положили этому конец. Столь изящным и неповторимым образом. Признаться, я неоднократно думал о настоящем перемирии сам. Прокручивал в голове разные сценарии, но всё было обречено на провал. Я не мог видеть жизни вне этой бесконечной битвы. Я даже воображал свою окончательную победу, представлял, как произношу речь на ваших похоронах, господин Соровский. И по моему лицу текли настоящие слёзы.
— Потому что ты старый сентиментальный слабак и ничтожество.
— Да! Слёзы! Я вынужден был признаться, что наше противостояние необходимо мне как воздух, коим я дышу. Я понял, что люблю вас, Александр Николаевич, так, как только может мужчина любить другого мужчину. И этот разлагающий душу кошмар, казалось мне, было невозможно остановить. Но благодаря вам же в моём доме появилось это прелестное существо.
— Убери руку с моего плеча, мразь. Мне опять придётся принимать двухчасовую ванну, чтобы забыть о твоём прикосновении!
— Женщина, отношения с которой — это вечная война. Война, в которой каждый день я — триумфатор и поверженный. По сути дела, я женился на вас, Александр Николаевич, только лучше, гораздо лучше и в несоизмеримо более привлекательной оболочке. И за это я хочу выпить. За любовь!
Я посмотрел на Таньку. В её глазах застыл ужас человека, готового броситься бежать. И я её понимал. Всё это выглядело и звучало как завязка натурального трэша, вроде «Бивня» Кевина Смита. Сможем ли мы выйти отсюда? Спасёт ли нас Диль? Поможет ли нам Господь⁈
Зиновьев опустошил бокал. Тульпа встала.
— Меня тошнит от твоих речей, ничтожество. Прошу меня извинить.
Сфера Семёновна удалилась. Зиновьев проводил её благожелательной улыбкой. Потом, посмотрев на меня, сказал заговорщицким тоном:
— На самом деле её не тошнит. Никогда. Она не ест и не пьёт, как следствие, не производит никаких омерзительных отходов. Идеальная женщина. Полагаю, ваша супруга не может похвастаться подобным?
— Дорогая, мы уходим, — встал я.
Танька не стала спорить.
— Ну что же вы, так быстро? Не отчаивайтесь, Татьяна Фёдоровна! На вашей стороне ваша прекрасная юность… Ой! Прошу прощения. Она ведь столь быстротечна. Какое счастье, что моя супруга останется молодой и цветущей всегда! Вы слышите, Соровский? Вечность! Её не коснётся старость!
— Рад за вас, — улыбнулся я. — А у нас зато будут очень красивые дети.
Зиновьев дёрнулся и покраснел. Казалось, будто ему двинули в поддых невидимым кулаком. Вряд ли Килька постарался, значит, ударили мои слова.
Мы выходили из дома под яростный вопль:
— Будь ты проклят Соровский! Будь ты навеки проклят!
— Бла-бла-бла, — тихо сказал я, чтобы не затевать дискуссии. — В принципе, неплохой вечер. В кои-то веки куда-то выбрались.
— Он сумасшедший, Саша!
— Да, знаю. Ну а кто без греха?
— Он абсолютно безумен!
